I.

Потомки воспринимают художественный текст не так, как современники. Современнику проще. У него с автором произведения общий контекст и культурный фон, он легко узнает намеки и скрытые цитаты, отсылающие к общеизвестным фактам или фразам. Произведения-однодневки уходят вместе с контекстом, который делал их понятными. Если же текст остается актуальным для читателя и постепенно приобретает черты литературной классики, то спустя столетие в восприятии этого текста происходят определенные сдвиги. Комментарии помогают здесь лишь частично. Дело в том, что комментаторы относительно легко отлавливают малопонятные реалии, относящиеся к «большой истории». Это политические события, литературная полемика, аллюзии к культурно значимым текстам. А вот с реалиями повседневной жизни все бывает намного сложнее. Хотя надо отметить, что за последние полвека, благодаря тому влиянию, которое оказала на гуманитарную науку школа «Анналов», исследователи научились комментировать особенности быта или, по крайней мере, осознали, что реалии повседневной жизни нуждаются в объяснениях. Обилие исследований по истории повседневности дало материал для составления соответствующих комментариев.

Куда больше проблем возникает, когда текст тем или иным образом отсылает к реалиям массовой культуры, хорошо известной современникам, но совершенно забытой потомками. Приведу лишь один пример. В поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» имеется описание книжной торговли. Торгующий книгами купец «спустил по сотне Блюхера, / архимандрита Фотия, / разбойника Сипко, / сбыл книги: «Шут Балакирев» / и «Анг лийский милорд»...» [Некрасов V: 34]. Читателю XX–XXI вв. перечисленные Некрасовым названия ничего не говорят, и он плохо понимает, почему эти неизвестные никому издания противопоставляются Белинскому и Гоголю, книги которых, по мысли автора, крестьяне должны были бы унести с базара домой. Между тем у современников Некрасова эти названия были на слуху. Лубочные портреты прусского генерал-фельдмаршала Г.-К. Блюхера печатались в разных вариантах и были очень широко распространены. Архимандрит Новгородского Юрьева монастыря Фотий (Спасский) пользовался в народе большой популярностью, офени разносили его портреты по всей стране. «Повесть о приключении аглицкого милорда Георга и о брандебургской маркграфине Фридерике Луизе» — это лубочная обработка повести, составленной где-то в середине XVIII века, которая неоднократно переиздавалась вплоть до 1918 года. Сборники анекдотов о И. А. Балакиреве, ставшем при Анне Иоанновне шутом, и истории об авантюристе, выдававшем себя за капитана И. А. Сипко, также издавались много раз большими тиражами [Плетнева 2013: 36–37]. Таким образом, перед нами достаточно традиционные сетования литератора на то, что народ предпочитает качественной литературе легковесные тексты развлекательного характера. Подобные жалобы (народ смотрит безвкусные сериалы, читает Дарью Донцову и т. д.) можно услышать и сегодня.

Прежде чем перейти к конкретному материалу, показывающему, как влияла лубочная литература на произведения русской классической литературы, нужно пояснить, что такое лубочная письменность и чем она нам интересна. Лубки, или народные картинки, появились в России во второй половине XVII в., а в последующие столетия получили огромное распространение, превратившись в массовую народную литературу. Соединение изображения и текста отвечало эстетическим и познавательным потребностям читателей. Язык лубка был более понятен грамотным крестьянам и мещанам, чем язык «высокой» словесности1. Лубочные книги и листы формировали массовые представления об окружающем мире. Их тиражи на порядок превосходили тиражи, которыми издавались произведения русской классической литературы. Известно, что тираж пушкинского «Современника» не превышал 600 экземпляров, в то время как презираемые образованными людьми лубочные листы распространялись в десятках тысяч экземпляров [Гессен 1930: 142–143; Гриц и др. 2001: 13–16]. А ведь тираж и количество переизданий — наглядные свидетельства популярности издания. Житель России мог не слышать имени Пушкина, но о Бове-королевиче, Еруслане Лазаревиче или Бобелине он знал наверняка. При этом массовая лубочная письменность являлась тем фоновым знанием, наличие которого русские классики предполагали у своих читателей. Для потомков же аллюзии к лубочным текстам оказываются совершенно непонятными. Ниже мы проиллюстрируем это положение, опираясь на хрестоматийные произведения Н. В. Гоголя и А. С. Пушкина.

II.

Читатель XX–XXI вв. видит в сюжете гоголевского «Носа» образец яркой фантазии. Едва ли кому придет в голову объявить его банальным. Поэтому весьма неожиданными кажутся слова Н. Г. Чернышевского, который, полемизируя с критиками, сравнивавшими Гоголя с Гофманом, писал, что Гоголь не изобретал сюжетов, а лишь пересказал общеизвестный анекдот. «С Гофманом, — писал Чернышевский, — у Гоголя нет ни малейшего сходства: один сам придумывает, самостоятельно изобретает фантастические похождения из чисто немецкой жизни, другой буквально пересказывает малорусские предания (“Вий”) или общеизвестные анекдоты (“Нос”)» [Чернышевский 1953: 141]. Какой же общеизвестный современникам анекдот пересказывает здесь Гоголь?

В литературе, посвященной гоголевскому «Носу», вопрос источников сюжета этой повести обсуждался неоднократно. В качестве источников и параллелей называли «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» Стерна, «Необычайные приключения Петера Шлемиля» Шамиссо и «Приключения накануне Нового года» Гофмана [Манн 1996: 76]. Однако ни в одном из приводимых исследователями текстов нос как самостоятельное действующее лицо не встречался. Так что объяснить, как Чернышевский увидел в сюжете «Носа» общеизвестный анекдот, не удавалось. Предпринимались попытки возвести сюжет гоголевского рассказа к газетным заметкам о ринопластике», о том, как человек с отрезанным носом бежит к врачу, медицина совершает чудо и нос оказывается пришитым на прежнее место [Виноградов 1976: 10–13]. Но и эти истории не давали внятных и очевидных параллелей.

Ситуация изменилась после того, как сюжет гоголевской повести удалось соотнести с лубочным листом «Похождения о носе», выдержавшим со второй половины XVIII века по 30–40-е годы XIX века не менее пяти изданий¹. Картинка включает два отдельных изображения. На левой стороне листа изображен Нос в виде человека, одетого в легкий шутовской костюм, башмаки, колпак и колокольчик. Нос беседует с Морозом, который тоже представлен в виде человека, одетого в куртку и широкие штаны. На другой половине листа те же персонажи изображены на фоне кабака, но теперь Нос стоит перед Морозом подбоченясь, а Мороз замахивается на него дубиной. Это изображение сопровождается длинным текстом в стихах, которые мы пересказываем вкратце. Дав общее описание сцены («случилось носу тепломъ похвалитца / бутто смѣлость имѣеть с морозом бранитца / вдрукъ зделался велокои морозъ / выскочилъ противъ ево красной носъ»), автор воспроизводит театрализованный диалог Мороза и Носа. Нос заявляет, что он не верит в силу Мороза («якобы онъ техъ жестоко знобитъ, которои носъ табакомъ набитъ») и не признает его власть. Он хвастается: «никогда отъ того морозу не хоронюся / ежели бъ онъ здесь былъ я с нимъ побронюся». Возмущенный р ечью Носа, Мороз его укусил, в результате чего «пошелъ из носу табакъ / бросился носъ скоро на кабакъ». Однако, отогревшись и выйдя из кабака, Нос продолжал хвастаться. Разгневанный Мороз сделал так, что Нос стал красным и «великая на носу вдругъ зделалась шишка / как болшая пышка». После этого «зделался носъ гнилъ, / а хозяину не милъ». Хозяин был этим очень опечален и лечил свой нос гусиным салом [Ровинский I: 420–422].

Рис. 1. Лубочная картинка «Похождения о носе и сильном морозе» | Fig. 1. Lubok print «The Tale of The Nose and The Severe Frost»

С чем связан наш интерес к этой незамысловатой лубочной картинке? Дело в том, что здесь нос выступает в качестве самостоятельного действующего лица. Он бахвалится, разговаривая с Морозом, бежит в кабак и т. п. Лишь в самом конце рассказа появляется хозяин, после чего нос перестает быть действующим лицом и становится частью тела, объектом действий хозяина («от чего хозяин печаль получил, а нос гусиным салом лечил»). Лубочные Нос и Мороз антропоморфны, и точно так же в повести Гоголя нос капитана Ковалева обретает человеческий облик: «Он былв мундире, шитом золотом, с большим стоячим воротником; на нем были замшевые панталоны; при боку шпага. По шляпе с плюмажем можно было заключить, что он считался в ранге статского советника. По всему заметно было, что он ехал куда-то с визитом. Он поглядел на обе стороны, закричал кучеру: “Подавай!” — сел и уехал. Бедный Ковалев чуть не сошел с ума. Он не знал, как и подумать о таком странном происшествии. Как же можно в самом деле, чтобы нос, который еще вчера был у него на лице, не мог ездить и ходить, — был в мундире! [Гоголь III–IV: 42–43]».

По всей видимости, с лубочной картинкой связана и трижды появляющаяся в повести Гоголя тема нюхательного табака. Парикмахер нюхает табак, пока бреет майора Ковалева. Когда Ковалев после разговора с собственным носом останавливается, чтобы полюбоваться молодой дамой, за его спиной «остановился и открыл табакерку высокий гайдук с большими бакенбардами». И наконец, известная сцена, когда чиновник в знак сочувствия предлагает Ковалеву понюхать табак: «Сам чиновник, казалось, был тронут затруднительным положением Ковалева. Желая сколько-нибудь облегчить его горесть, он почел приличным выразить участие свое в нескольких словах:

— Мне, право, очень прискорбно, что с вами случился такой анекдот. Не угодно ли вам понюхать табачку? это разбивает головные боли и печальные расположения; даже в отношении к геморроидам это хорошо.

Этот неумышленный поступок вывел из терпения Ковалева.

— Я не понимаю, как вы находите место шуткам, — сказал он с сердцем, — разве вы не видите, что у меня именно нет того, чем бы я мог понюхать? Чтоб черт побрал ваш табак!» [Гоголь III–IV: 49].

Как мы помним, в лубочной истории тема табака возникает дважды: «пошелъ из носу табакъ, бросился носъ скоро на кабакъ» и «якобы онъ техъ жестоко знобитъ, которои носъ табакомъ набитъ».

Если мы говорим о влиянии лубка на сюжет гоголевской повести, то следует ответить на вопрос, а действительно ли Гоголь знал лубочную книжность. Ответ на этот вопрос, несомненно, будет положительным. Если в самом «Носе» нет прямых упоминаний лубка, то в повести «Портрет», которая в цикле «Петербургских повестей» идет сразу после «Носа», в самом начале находится подробное описание картинной лавочки на Щукином дворе. Здесь продавались лубки. Гоголевский текст содержит упоминание лубочных листов, хорошо известных исследователям. Здесь и Миликтриса Кирбитовна, мать Бовы-королевича, и популярные описания святынь Иерусалима, и Еруслан Лазаревич, и братья Фома и Ерема.

Как известно, первая публикация «Носа» в журнале «Современник» сопровождалась редакционным комментарием, автором которого был А. С. Пушкин: «Н. В. Гоголь долго не соглашался на напечатание этой шутки; но мы нашли в ней так много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального, что уговорили его позволить нам поделиться с публикою удовольствием, которое доставила нам его рукопись» [Гоголь III–IV: 486]. Современный читатель, для которого неочевидна связь этой повести с развлекательной народной литературой, едва ли увидит в этой повести веселую шутку.

III.

Если влияние лубочной письменности на Н. В. Гоголя ограничивается сюжетными ходами, то А. С. Пушкин использовал не только лубочные сюжеты, но внимательно относился и к словесным формулам народной литературы, используя их в текстах своих сказок². Прежде чем мы перейдем к анализу конкретного материала, следует высказать несколько замечаний, связанных с темой влияния народной культуры на творчество Пушкина. С одной стороны, интерес Пушкина к народной словесности общеизвестен, с другой — установить источники, благодаря которым Пушкин знакомился с народной словесностью, очень трудно. В ситуациях, когда установить источники влияния невозможно, обычно ссылаются на рассказы Арины Родионовны, хотя подобные ссылки, конечно же, являются не решением источниковедческой задачи, а формой ухода от такого решения.

При поиске точек соприкосновения литературных текстов с фольклором имеет смысл обращаться к лубочной литературе. Лубок играл роль письменного посредника, знакомящего представителей образованных сословий с фольклорными текстами. По мере изучения лубочной письменности нам еще предстоит обнаружить немало параллелей с произведениями русской классической литературы. Приведем лишь один пример, относящийся не к литературе, а к лексикографии. Мы привыкли считать словарь Владимира Даля словарем диалектным, основанным исключительно на полевых записях составителя. Между тем известно, что Даль собрал одну из лучших коллекций лубочных листов, которые, несомненно, использовал при работе над словарем. В результате этот словарь оказывается незаменимым при чтении лубочных текстов.

Интерес Пушкина к лубочным сказкам был также связан с тем, что он видел в них способ расширения возможностей литературного языка. Характерно, что Пушкин с большим сочувствием относился к «Сказкам казака Луганского» В. И. Даля, который стремился ввести в литературный язык слова и обороты, заимствованные из народной письменности. В своих воспоминаниях о встрече с поэтом Даль приводит его высказывание о языке сказки и вообще о русском литературном языке. «Сказка сказкой, — говорит Пушкин, — а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нельзя дать этого русского раздолья, как в сказке. А как это делать? Надо бы сделать, чтобы выучиться говорить по-русски и не в сказке» [Майков 1899: 418].

О прямом влиянии лубочной литературы на творчество Пушкина хорошо известно. В первую очередь здесь нужно назвать неоконченную лицейскую поэму «Бова». Как известно, «Сказка о Бове-королевиче» относилась к числу наиболее популярных лубочных сказок и печаталась в огромном количестве экземпляров. Именно к ней восходят имена персонажей пушкинских сказок: царь Салтан (в лубочной сказке он Салтан Салтанович), Гвидон, Дадон. Со сказкой о Бове связана и сцена отравления царевны в «Сказке о мертвой царевне».

Сказка о мертвой царевне³

Черной зависти полна,

Бросив зеркальце под лавку,

Позвала к себе Чернавку

И наказывает ей,

Сенной девушке своей...

Пес на яблоко стремглав

С лаем кинулся, озлился,

Проглотил его, свалился

И издох. Напоено

Было ядом, знать, оно.

Сказка о Бове⁴

Прекрасная королевна Милитриса Кирбитовна, вшед в королевския палаты, начала месить два хлебца своими руками во змеином сале на пшеничном тесте и, испекши, послала их с девкою чернавкою. Оная принесла и, отдаючи, говорит: «Государь Бова-королевич не моги от матери своей хлеба есть, отдай ты то псам». Бова принял хлебы, бросил, и как съели их псы, то разорвало псов от чернаго хлеба.

Мы видим, что отравительница-чернавка (то есть смуглянка) лубочной сказки у Пушкина превратилась в служанку по имени Чернавка⁵]. В обоих текстах отравленное лакомство съедает пес (в лубочной сказки — псы), после чего умирает.

Еще одним источником, повлиявшим на пушкинские тексты, стала «Повесть о Еруслане Лазаревиче», которой мы обязаны именем главного героя поэмы «Руслана и Людмилы». Влиянием этой сказки объясняется и эпизод с говорящей богатырской головой, которая охраняет волшебный меч. Объяснить этот эпизод прямым влиянием фольклора нельзя, поскольку в русском фольклоре нет упоминаний о живущей отдельно от тела богатырской голове [Капица 2012: 6].

Более интересными являются случаи, когда Пушкин берет из народной письменности не сюжетные ходы и имена, а характерные выражения и словесные формулы. Посмотрим, как это происходило при работе над «Сказкой о царе Салтане». Традиционно происхождение «народных» элементов в этой сказке связывалось с прямым влиянием устного народного творчества. Но поскольку достоверная информация о том, какие фольклорные тексты мог слышать Пушкин, отсутствует, все эти построения имеют гадательный характер. Между тем, если сравнить пушкинскую сказку с лубочной «Сказкой о трех королевнах, родных сестрах»⁶, мы обнаружим не только сюжетные пересечения, но и схождения на уровне слов. Рассмотрим несколько фрагментов.

Сказка о царе Салтане⁷

И царицу в тот же час

В бочку с сыном посадили,

Засмолили, покатили

И пустили в Окиян —

Так велел-де царь Салтан.

Сказка о трех королевнах⁸

Король... послал к верховному своему министр[у] повеление, чтобы он до его приезда жену его и з двумя рожденными сынами посадил в бочку, засмолил и пустил их по морю.

В приведенном отрывке «Сказки о царе Салтане» присутствует пять глаголов, в лубочном тексте — четыре. Причем три из них (посадить, засмолить, пустить) встречаются в одинаковом порядке и в лубочной сказке, и у Пушкина. Такое совпадение, конечно же, не является случайным и свидетельствует о том, что Пушкин читал «Сказку о трех королевнах» и помнил ее текст.

По всей видимости, влиянием «Сказки о трех королевнах» объясняется и появление строк «и растет ребенок там / не по дням, а по часам». В лубочном тексте в соответствующем месте мы находим выражение: «Между тем плавали они в бочке долгое время, и королевичи росли не по годам, а по часам» [Ровинский I: 181]. У Пушкина выражение «расти не по годам, а по часам» заменяется на «расти не по дням, а по часам». Следует отметить, что это совпадение не является однозначным свидетельством влияния «Сказки о трех королевнах», поскольку сочетания «расти не по часам, а по минутам», «расти не по дням, а по часам» встречаются и в устных версиях сюжета об оклеветанной жене [Волков 1960: 96–97]. То есть это выражение могло быть заимствовано как из фольклора, так и из лубочного текста.

Более надежное свидетельство влияния «Сказки о трех королевнах» содержится в эпизоде, где подросший царевич вышибает дно бочки, в котором он с матерью плавал по морю, и выходит на свободу.

Сказка о царе Салтане⁹

Сын на ножки поднялся,

В дно головкой уперся,

Понатужился немножко:

«Как бы здесь на двор окошко

Нам проделать?» — молвил он,

Вышиб дно и вышел вон.

Сказка о трех королевнах¹⁰

И королевичи, упершись в дно, вышибли оное, потом вышед все на остров, построили себе отменнои терем.

Обращает на себя внимание не только сюжетное, но и фонетическое сходство этих фрагментов: «вышиб дно и вышел вон» и «упершись в дно, вышибли оное потом вышед...». Такие совпадения не могут быть случайностью, и у нас есть все основания говорить о непосредственном влиянии. К этому следует добавить, что примеры из фольклорных текстов, перекликающиеся с этим выражением, неизвестны.

IV.

Проблема влияния лубочной книжности на тексты русских писателей еще только поставлена, и имеющегося материала явно недостаточно для того, чтобы можно было делать какие-то общие выводы. Очевидным кажется лишь то, что лубочная литература давала писателям огромный материал, который мог использоваться разными способами и с разными целями.

В одних случаях мы имеем дело с обработкой общеизвестных сюжетов лубочных листов, как, например, в гоголевском «Носе». По всей видимости, аналогичным образом использует лубочную картинку И. А. Крылов в басне «Слон и Моська». События, описанные в этой басне, очень напоминают лубок «Персидский слон, привезенный в Москву в 1796 году», где изображен слон, глазеющие на него зеваки и маленькая собачка, которая лает на слона. Если не обратить внимания на дату события, то лубочная картинка может быть принята за иллюстрацию басни Крылова. Хотя на самом деле картинка, посвященная событиям 1796 г., является не иллюстрацией, а скорее источником басни, написанной в 1808 году.

В других случаях писатели видели в лубочной литературе тот образец народной словесности, который позволил бы литературному языку освоить новые стилистические возможности. Именно для этого обращался к лубку А. С. Пушкин. При этом из лубочного текста он заимствовал не только сюжеты, но и каламбуры, рифмованные прибаутки и экзотические имена.

Рис. 2. Лубочная картинка «Персидский слон, привезенный в Москву в 1796 году» | Fig. 2. Lubok print «Persian Elephant, Brought to Moscow in 1796»