Глубокий психологизм прозы Л. Н. Толстого, несомненно, стал одной из причин непреходящего интереса читателей разных стран и эпох к его творчеству. В литературоведении давно появился и закрепился термин «диалектика души», обозначающий толстовский метод детального изображения того, как зарождаются и изменяются мысли, чувства, настроения человека.

Не меньший интерес этот метод представляет и с прагмалингвистической точки зрения, в аспекте исследования форм и механизмов воздействия речи на адресата [Александрова 1996: 5]. Такой подход позволяет эксплицировать «коммуникативную сторону языкового функционирования и употребления» или, говоря менее терминологично, продемонстрировать, как работает «человеческий фактор в языке» [Винокур 2007: 19]. При анализе текста художественного произведения прагматический подход интересен тем, что дает возможность проникнуть не только в мир персонажа, которому формально принадлежит речь, но и в мир автора, то есть сопоставить речевые пласты разных уровней и разной организации.

Толстой от произведения к произведению вырабатывает и совершенствует речевые тактики и стратегии, позволяющие ему не только продемонстрировать возникновение, оформление и изменение различных состояний и побуждений героев, но и направить внимание читателя на этот процесс, научить основам психологического анализа. Тем самым писатель-гуманист утверждает высокую ценность человеческой личности и ее духовных поисков, направляет нас по пути самоосмысления и самосовершенствования, проводит мысль о жизненной необходимости душевной чуткости и искреннего интереса к человеку.

Безусловно, язык произведений Толстого постоянно находится в фокусе внимания отечественных лингвистов и литературоведов. Не раз исследовались и речевые формы психологизма в романе «Война и мир» [Скафтымов 1972, Страхов 1977, Есин 1988 и др.]. Однако предметом исследования всякий раз становился психологизм «монологического» типа движения души, погруженной в себя, и внутренняя речь героев, от самоанализа до потока сознания. В этой связи нам представляется особенно интересным исследовать диалог как прием психологического изображения героя через реализуемые им речевые стратегии.

Роман-эпопея Толстого, конечно, дает необыкновенный простор для исследования речевого поведения автора и героев, однако мы остановимся на анализе одного отрывка, поскольку высокая концентрация определенных явлений на ограниченном пространстве текста позволяет убедиться в их неслучайности. Кроме того, анализ отдельного эпизода представляется нам дидактически более привлекательным, так как моделирует естественное взаимодействие читателя с художественным произведением.

Мы предлагаем для анализа фрагмент XXVIII заключительной главы I части первого тома прощание Андрея Болконского с княжной Марьей перед отъездом на войну. Этот эпизод по сути является завязкой сюжетной линии князя Андрея, давая очень много для понимания характера героя и его места в системе образов романа. Кроме того, здесь отчетливо звучит «мысль семейная», без которой невозможно представить «Войну и мир». Психологически глубокий и сложный диалог брата и сестры обычно не привлекает внимание неискушенных читателей именно в силу своей сдержанности, отсутствия в нем внешних эффектов и поддержки действием. Тем интереснее бывает открывать здесь внутреннюю драматургию, идти к пониманию характеров героев и отношений между ними через их речь, отмечать широкий спектр эмоций, выраженных словом.

Принципиальным для Толстого становится использование конструкций со значением неопределенности они помогают подчеркнуть «неуверенность» автора в трактовке поведения героев, маркировать эту трактовку как «догадку». Они отрицают всеведение автора и приглашают читателей к совместной интерпретации.

Для этого Толстой активно использует союзы или / ли, как будто, вводные и вставные слова и словосочетания, причем нередко комбинирует их, насыщая фразу осторожностью, предположительностью:

Страшно ли ему было идти на войну, грустно ли бросить жену, может быть, и то и другое, только, видимо, не желая, чтоб его видели в таком положении, услыхав шаги в сенях, он торопливо высвободил руки, остановился у стола, как будто увязывал чехол шкатулки, и принял свое всегдашнее спокойное и непроницаемое выражение.

Княжна Марья покраснела пятнами и замолчала, как будто она чувствовала себя виноватою.

Как же автор помогает читателю склониться к тому или иному предположению, выбрать одну из возможных трактовок? Зачастую верное направление интерпретации задается сравнением ситуации, в которой находится герой, и его реакции на нее с личным опытом читателя и универсальными психологическими реакциями. На уровне языка это реализуется сравнительными конструкциями с местоимением мы оно играет здесь обобщающую роль:

Князь Андрей улыбался, глядя на сестру, как мы улыбаемся, слушая людей, которых, нам кажется, что мы насквозь видим.

Позиция Толстого здесь напоминает тактику мудрого учителя, «незаметно» подсказывающего ученику ответ на вопрос, позволяя ему поверить в себя и убедиться в своей правоте ведь все догадки подтверждаются дальнейшим развитием диалога.

Что же касается речи героев, то она представляет большой интерес с позиций прагмалингвистики, поскольку план выражения в ней заметно разнится с планом содержания, реализуя скрытые, невысказанные намерения. Иногда Толстой указывает на это, как в случае, когда княжна Марья задает Андрею вопрос, неявно выражающий ее сомнения в том, что она по-прежнему хорошо понимает брата:

Ты не сердишься, что я пришла? Ты очень переменился, Андрюша, прибавила она как бы в объяснение такого вопроса.

Интересно, что это звучит в самом начале разговора, и князь Андрей, «только улыбкой отвечая на ее вопрос», подтверждает готовность к умолчаниям. Так задается характер их диалога, так Толстой предупреждает нас о необходимости читать «между строк».

Что же происходит далее? Княжна Марья заводит речь о маленькой княгине, упрекая брата в отсутствии снисходительности, и, когда она отказывается реагировать на невербальные сигналы о его неудовольствии («ироническое и презрительное выражение, появившееся на его лице»), тот резко меняет тему разговора:

Ну, а по правде, Marie, тебе, я думаю, тяжело иногда бывает от характера отца? вдруг спросил князь Андрей.

Здесь примечательна и сама тактика ухода от неприятной темы, и избранное направление в отместку за пережитые неприятные минуты брат заставляет сестру почувствовать такую же неловкость:

Княжна Марья сначала удивилась, потом испугалась этого вопроса.

Несмотря на первоначальную растерянность, княжне все же удается повернуть разговор в желательное для нее русло. Она использует обратную тактику выхода к заранее намеченной теме, сымитировав ассоциативный переход от религиозных дискуссий с отцом к образку, которым она хочет благословить Андрея. Очевидно, что переход этот не случаен, поскольку образок был приготовлен заблаговременно и ждал своего часа в ридикюле. Толстой раскрывает нам немного наивные уловки княжны Марьи, подробно описывая ее поведение в этот момент разговора, «после минуты молчания», когда героиня, по всей вероятности, обдумывала, как подступиться к непростой теме:

Обещай, Андрюша, сказала она, сунув руку в ридикюль и в нем держа что-то, но еще не показывая, как будто то, что она держала, и составляло предмет просьбы и будто прежде получения обещания в исполнении просьбы она не могла вынуть из ридикюля это что-то. Она робко, умоляющим взглядом смотрела на брата.

Тот, в свою очередь, доказывает, что способен понять и по достоинству оценить стремление сестры защитить его даже «против воли» атеист Болконский удерживается от естественной для него иронии:

Ежели он не в два пуда и шеи не оттянет... Чтобы тебе сделать удовольствие... сказал князь Андрей, но в ту же секунду, заметив огорченное выражение, которое приняло лицо сестры при этой шутке, он раскаялся. Очень рад, право очень рад, мой друг, прибавил он.

Здесь реализуется тактика прогнозирования, «угадывания» желаемой для собеседника реакции. Она, очевидно, не является характерной для речевого поведения Андрея Болконского об этом свидетельствуют первоначальные спонтанные реплики. Однако эти же недосказанные героем фразы служат писателю зеркалом, отражающим сложную гамму чувств, эмоций, реакций, из взаимодействия которых и вытекает последующий поступок. Толстой тщательно прописывает речевой план выражения «диалектики души», и диалоги подчас играют в нем не меньшую роль, чем внутренняя речь героев, поскольку рисуют непосредственный отклик на происходящее в момент речи.

В результате все речевые тактики, использованные князем Андреем в этом эпизоде (умолчание, уход от неприятной темы, переход на тему, невыгодную для собеседника), складываются в единую стратегию, которую можно обозначить как управление диалогом и сохранение дистанции между его участниками во избежание нежелательных воздействий Болконский принял важные для себя решения и не хочет, чтобы сестра пыталась на них повлиять. Речевое поведение героя носит защитный характер, о чем свидетельствует его благодарность княжне Марье и желание сказать слова, способные ее порадовать.

Сознавая сложность «двухслойного» общения, когда мыслимое и произносимое не равны друг другу, Толстой делает все возможное, чтобы даже неопытный читатель мог следовать за ходом мыслей героев, видеть за словами движения души. Писатель использует прием повтора, представляя информацию двумя способами: сначала он показывает действия персонажа или приводит его слова, а затем предлагает свое видение причин или целей такого поведения:

Мне сказали, что ты велел закладывать, сказала она, запыхавшись (она, видно, бежала), а мне так хотелось еще поговорить с тобой наедине.

На первый взгляд, комментарий в скобках излишен от чего еще может запыхаться девушка, если не от бега? Но именно очевидность объяснения делает его прагматически оправданным: Толстой сознательно идет на избыточность, с ее помощью привлекая внимание к причинам второго плана, к психологической мотивации. Если княжна Марья не просто идет, а бежит, чтобы поговорить с братом, это повышает значимость самого разговора в ее восприятии, это доказывает искреннюю любовь сестры к брату и заботу о нем, хотя в разговоре чувства не декларируются.

Для более полного понимания того, чем руководствуются герои в выборе речевых стратегий и тактик, необходимо обратить внимание на эмотивную лексику, которой изобилуют авторские комментарии к репликам: нежно, задумчиво, робко, умоляющим взглядом, с торжественным жестом, тронут, жалко; прекрасные глаза его светились умным и добрым, непривычным блеском, насыщенность подобными словами и выражениями нарастает по мере приближения к концу эпизода. На этом фоне особенно хорошо отмечается внешняя сухость речи Болконских, отражающая характер их воспитания, стиль общения, принятый в семье, но эмоциональный контраст их речевой манеры с речью автора не создает диссонанса: одна соотносится с другой как внешнее с внутренним, видимое с истинным. Эта диалектическая «двойственность», столь значимая для Толстого-философа и Толстого-художника (вспомним прекрасные глаза, свет которых озаряет непривлекательную княжну Марью), здесь приобретает языковое измерение.

Следуя приему повтора, уже доказавшему свою эффективность, писатель строит в том же ключе и вторую часть главы, рисуя безмолвное, но нескрываемое отвращение князя Андрея к mlle Bourienne, плохо скрываемую холодность к жене и старательно маскируемую под внешней сдержанностью любовь к отцу. Толстой дает нам возможность укрепиться в своем убеждении относительно того, что степень продуманности и тонкости речевых стратегий князя Андрея напрямую зависит от того, насколько он дорожит вторым участником диалога и щадит его чувства.

Таким образом, Толстой наглядно демонстрирует читателю, что сказанное далеко не всегда равно мыслимому, и побуждает отказаться как от поверхностного, буквального чтения текста, так и от поверхностного восприятия человека. В этом, как нам представляется, и состоит главная стратегия великого гуманиста, для которого художественное слово всегда было ценно своим воспитательным потенциалом.