Меня и мной и мне и я

я мну в губах местоимения

(С. Кирсанов. Анти-Я)

Исследование процессов формообразования в лирике часто ассоциируется с изучением поэтической морфологии: достаточно в этой связи упомянуть о блистательных опытах анализа Р. О. Якобсоном глагольных категорий и словоформ в стихотворениях А. С. Пушкина [Якобсон 1983]. Между тем не меньший интерес представляет формотворчество на высшем, синтаксическом, уровне текстовой иерархии – селекция и создание синтаксических структур, обусловливающих процесс развертывания грамматической композиции (о понятии грамматической композиции см. [Яцкевич 1999: 3–4]) лирического текста, выбор автором способов подчеркивания (выделения, актуализации) важнейших элементов образного целого. Хотя в практике анализа лирических произведений находится немало подтверждений тому, что ассоциативно-образная архитектоника и ритмика поэтического текста сопротивляются грамматическим правилам, жестким, облигаторным и создающим предсказуемость и автоматизм, нежелательные для лирической формы, с ее малым объемом и фрагментарностью, тем не менее «ритмическая альтернатива грамматической организации выступает только на фоне последней и никогда не “снимает” ее до конца» [Сидорова 2000: 304].

Объектом анализа в данной статье станут некоторые синтаксические условия использования местоимений в лирике, способствующие акцентуации роли дейктических (местоименных) слов в системе поэтического текста. Целью анализа является интерпретация грамматической сущности удвоения местоимений в начале предложения и выявление функций их дублирования до и после паузы.

Лексемы с абстрактными значениями гораздо реже вовлекаются в процессы экспрессивного функционирования, и в силу этого обстоятельства такие максимально отвлеченные по семантике слова, как местоименные, лишенные обычно способности к тропообразованию, довольно поздно оказались объектом лингвостилистической интерпретации (например, [Винокур 1990: 241–249], [Якобсон 1983], [Эткинд 399–407], [Патроева 1998: 6–10], [Кулева 2007: 202–205], [Кулева 2013: 114–117]) – впервые, очевидно, в работах Г. О. Винокура и Р. О. Якобсона. Между тем местоимения в системе поэтического текста – структурно необходимый и универсальный элемент, обусловленный сущностью именно лирики как рода литературы, тяготеющего к обобщенности, а потому неопределенности и неоднозначности замещаемого местоимением объекта: местоимения выступают здесь как средство сохранения безымянности лирических субъекта и адресата, содержащее «ту меру и ту степень информативности, которая как раз и требуется лирике» [Сильман 1970: 84]. В поэзии за местоимением стоит категория «не только грамматического, но и поэтического лица» [Лотман 2011: 554]: я может относиться как к внутреннему субъекту стихотворения, названному Ю. Н. Тыняновым лирическим героем, так и – потенциально – к любому читателю, который обращается к тексту и откликается на переживания лирического субъекта; ты – это и внутренний адресат стихотворения, в том числе сущность, не способная к ответной коммуникации (неодушевленная, абстрактная), и внешний адресат – максимально обобщенный, потенциально – любой читатель произведения. Поэтому именно в лирике, со свойственной ей «референциальной расщепленностью» [Якобсон 1975: 221], то есть неопределенностью замещаемого предмета, местоимения «могут заполняться окказиональными лексическими, вещественными значениями, выступая в функции значимых слов, но с размытыми до степени колеблющихся семантических пятен смыслами» [Якобсон 1975: 221].

Смысловая и функциональная нагруженность местоимений нередко подчеркивается в поэтическом тексте синтаксическими средствами, и прежде всего различными способами грамматической и семантико-прагматической актуализации – путем интонационной (в потоке устной речи) и пунктуационной (на письме) их выделенности в структуре высказывания.

Активно используемый поэтами прием – сегментация (вычленение) личного местоимения: местоимение в сопровождении присоединительного союза в абсолютном начале предложения интонационно выделяется от последующей части высказывания с повторяющимся местоимением, так что возникает эффект удвоения. Такие местоименные синтагмы в функциональном и ритмо-мелодическом отношении сближаются с особой конструкцией, названной А. М. Пешковским «именительный представления»¹, но в качестве сегмента выступает здесь не слово с номинативной семантикой (существительное, называющее предмет), а личное местоимение, которое в условиях поэтического текста оказывается фактически единственным средством наименования лирических субъекта и адресата:

А я – напрасно я Киприду

Моей богиней называл… (Н. Языков)

Но мы… смотря, как наше счастье тленно,

Мы жизнь свою дерзнем ли презирать? (В. Жуковский)

С другой стороны, оформляемые с помощью союза начальные синтагмы с местоимением оказываются в интонационном плане подобными риторическим вопросам, так что дублируется «вопрос в вопросе»: в стихотворениях, представляющих собой воображаемый диалог или автодиалог-саморефлексию, такая акцентуация личных местоимений информативно и прагматически значима, поскольку у читателя создается «иллюзия сопричастности моменту мышления» [Бао Хун 2002: 271]. Субъектные сферы двух мыслящих миров (лирического я и адресата) тем самым сближаются и противопоставляются одновременно:

А я… какая мне дорога

В гурьбе поэтов-удальцов? (Н. Языков)

Сущий – Ты! А я, – кто я, ничтожный?

Пред Тобой в какую скроюсь мглу? (Вяч. Иванов)

А ты – верна ли ты? (Н. Языков)

А вы – вы кинули отцов чертог печальный,

Наследники их прав и чести феодальной? (А. Майков)

Местоименная сегментация играет немаловажную роль в формировании авторизующего начала, подчеркивая личность автора как источника художественной информации, как «субъекта… восприятия, констатации или оценки явлений действительности» [Золотова 1973: 263], и направлена на установление контакта между автором и читателем с целью обеспечения успешной интерпретации текста: автор, стремящийся спрогнозировать процесс восприятия текста и выступить регулятором его понимания, использует имеющиеся в распоряжении средства для того, чтобы сфокусировать внимание получателя информации на особенно важных, с точки зрения отправителя, элементах дискурса, каковыми оказываются субъект поэтического высказывания и его собеседник.

А я — я вновь взмостился на Парнас. (А. Пушкин)

Но я, дотоле твой поклонник безотрадный,

В обитель скорбную сойду я за тобой… (А. Пушкин)

И вы – вы сильны. Нет, больше – могучи... (И. Сельвинский)

...Еретик был счастлив, когда, горя,

он мог оставаться нем…

А ты – о, ты испугался гореть!

Так что ж кричишь, горя? (О. Берггольц)

Поскольку именно в лирике я, раскрывающее свою сущность и индивидуально окрашенное отношение к окружающему, становится предметом изображения, акцентуации чаще всего подвергается личное местоимение 1-го лица как постоянная «данность» всегда спешащего от «нового» к «новейшему» лирического текста [Сильман 1977: 179–180]. В этом находит отражение так называемый «эгоцентризм (“я-центризм”)» лирики [Ковтунова 1986: 152].

По словам Т. Сильман, «позиция лирического поэта есть пребывание в некоей фиксированной точке, кружение вокруг одной мысли, одного вопроса, одного чувства. Принцип лирического поэта: «Еще, еще раз о том же самом!» [Сильман 1977: 139–140]. Это «кружение» вокруг предмета лирической рефлексии, фиксация наблюдения над неким выделенным авторской волей из мироздания объектом как раз и позволяют осуществить конструкции с дублированием и паузированием местоимения:

А я – студенческому миру

Сказав задумчиво: прощай,

Я перенес разгульну лиру

На Русь, в отечественный край… (Н. Языков)

Лицом к молящемуся миру

Гора выходит на амвон…

А я – я тут же, на коленях… (В. Шаламов)

Лирическое я выступает как составляющая смысла акцентированного мы, используемого для номинации пары влюбленных, друзей или подразумевающего максимальное обобщение (мы = человечество):

А мы – мы на лодке сидели вдвоем,

Я смело налег на весло… (А. Фет)

А мы – мы пара ленивых зверей.

Слышишь, какой в орешнике гул? (Саша Черный)

А мы – что мы на этой тризне?

Что можем знать, чему помочь? (А. Блок)

А мы – мы ищем тишины,

Мы ищем мира и покоя… (В. Шаламов)

Удвоение личных местоимений 2-го лица позволяет сосредоточить максимум внимания на фигуре внутреннего адресата стихотворения, который затем, в основной, следующей за сегментом, части высказывания, получает яркую характеристику:

А вы, вы модный господин… (А. Пушкин)

А ты – ты был со мной и среди горя! (В. Кюхельбекер)

А ты, – ты в этот миг оригинал большой;

С сигарою во рту, в халате, у окошка… (А. Фет)

А вы – вы точно так же равнодушно

На старика седого взглянете… (Н. Огарев)

А вы – вы молоды и пышны до конца. (А. Фет)

А вы – вы хуже... (З. Гиппиус)

Интонационно-ритмическая актуализация иных дейктических сфер (ОН – ОНА) совершается в лирике несравненно реже:

Готов ли я? И он – готов ли он? (И. Эренбург)

А он – он отдан Родине сейчас,

она одна сегодня с ним пробудет. (О. Берггольц)

За интонационно подчеркнутым местоимением 3го лица обычно следует характеристика лица, не участвующего в коммуникации. Сегмент может также сопровождаться риторическим вопросом, дейктическим жестом, говорящим о присутствии наблюдателя, выражающего собственный взгляд на мир, или контекстом, свидетельствующим о метаязыковой рефлексии лирического субъекта:

…У древних цель была, у нас другая:

Гораций, например, восторгом грудь питая,

Чего желал? О! он – он брал не с высока;

В веках бессмертия, а в Риме лишь венка

Из лавров иль из мирт… (И. Дмитриев)

Пускай я женщина…

А он – он чистое подобье полубога!.. (Н. Апухтин)

…Ты – музыка. А он, –

К несчастью, с детства не лишенный слуха, –

Он будущее чувствует сквозь сон. (П. Антокольский)

И она – отчего столько ярости в ней? (И. Бунин)

Сегмент позволяет иногда сделать символическое значение местоимения объектом языковой рефлексии:

Она – в сем слове милом

Вселенная твоя… (В. Жуковский)

Дублирование местоимения, сопровождаемое сочинительным союзом, участвует в создании не только повтора, но и антитезы:

Они шутили, улыбались,

Моею страстью забавлялись;

А я — я слезы лил рекой! (Н. Карамзин)

Ликует буйный Рим… торжественно гремит

Рукоплесканьями широкая арена:

А он – пронзенный в грудь – безмолвно он лежит… (М. Лермонтов)

Особенно выделяются в грамматической структуре фразы начальные сегменты, не согласованные со следующими далее местоименными формами и создающие асимметричность в построении высказывания (случаи несимметричного, неточного удвоения):

А вы – благословляю вас,

Святые барды Туискона… (В. Кюхельбекер)

А вы, – которых ожиданье

Давно, давно, давным-давно

На мой приезд устремлено –

Он обо мне воспоминанье

Прекрасно вам возобновит:

Опишет жизнь мою плохую. (Н. Языков)

Поэт, наверно, лет чрез десять…

Поэму графскую издаст.

А я – мне вечер только нужен,

Чтоб в горе выручить певца… (Д. Минаев)

Сегментированные структуры более свойственны жанрам с ярко выраженным медитативным, «философическим» началом (прежде всего элегиям), а также текстам, богатым интонациями естественной, непринужденной речи: автор словно бы приглашает читателя к диалогу, совместному поиску истины, размышлению, переживанию, выдвигая предмет, тему воображаемого разговора в «сильную», ритмо-мелодически выделенную позицию. Большая часть сегментов оказывается размещенной в «сильных» позициях стиха – обычно в первой стопе, задающей метрическую схему:

А я, я, с памятью живых твоих речей,

Увидел роскоши Италии твоей! (Е. Баратынский)

А мне, мне предоставь таить огонь бесплодный,

Рожденный иногда воззреньем красоты… (Е. Баратынский)

Но я, я смотрел на луну... (Н. Гумилев)

Согласно отмеченной исследователями русского стиха тенденции, короткие слова в целом чаще встречаются в начале, чем в конце строки (напротив, в конце строки «преобладают более длинные слова, чтобы сделать более ощутимой границу между строками» [Гаспаров, Скулачева 2004: 272]), поэтому инициальная позиция двусложного сегмента в предложении почти всегда совпадает с начальной стопой. На фоне этой нормы акцентуация местоимения в конце строки (стиха) оказывается еще более выразительной, подчеркнутой мужской клаузулой:

Как Млечный Путь, любовь твоя…

Ты слезный свет во тьме железной,

Ты горький звездный сок.

А я – Я помутневшие края

Зари слепой и бесполезной. (М. Волошин)

Пусть для кого-нибудь другого

Нефть значит только нефть… А я –

Я вкладываю в это слово

Глубинный опыт бытия… (А. Адалис)

Длина местоименных сегментов как нельзя лучше подходит для формирования самой распространенной в русской поэзии ямбической схемы: поскольку среди местоимений как «двойственных слов» (т. е. лексем, которые «в классическом стихе ведут себя следующим образом: они ударны на метрически сильных позициях и безударны на метрически слабых» [Скулачева 2013: 246]) преобладают односложные, введение в состав сегмента союза необходимо, чтобы ударение оказалось на местоимении, на «сильном» для ямба четном слоге первой стопы, так что энклитикой в потоке речи является союз. Кроме того, активность сильных (тесных, подчинительных) связей нарастает к концу стиха [Гаспаров, Скулачева 2004: 162], поэтому различного рода сегментации речевого потока активны в первой стопе стихов, тем более что начальная позиция сегмента вообще характерна для построения предложения, а не только строки.

Сегментация с последующим повтором местоимения, нарушающая плавность и мерность поэтической мелодики, вносящая ритмическую «шероховатость» звучания в стихи, создающая эффект спонтанного перебива речи, одновременно формирует горизонтальные и вертикальные скрепы, выступая в качестве важного средства внутритекстовой связности и цельности.

Таким образом, сближающееся по своей грамматической сущности с конструкцией «именительный темы» сегментированное построение с начальным повтором местоимения является средством экспрессивного синтаксиса, позволяя автору сделать позицию лирического субъекта или адресата по смыслу и интонационно выделенной и создать эффект живой устной либо внутренней речи.