В монографии «Литературный язык в современной коммуникации», увидевшей свет в 1978 г., был сформулирован тезис, согласно которому «для развития современных литературных языков... всё указывает на то, что постепенно ослабевает влияние языка художественных текстов на образование и на закрепление нормы и, напротив, возрастает влияние и воздействие на неё специального языка... и языка публицистики (не только письменной, но и устной)» [Едличка 1988: 74]. Четверть века спустя в статье, написанной для «Энциклопедического стилистического словаря русского языка», стилисты подтвердили, что публицистический стиль «занимает ведущее место в стилистической структуре русского литературного языка. По силе и масштабу влияния на развитие литературного языка, формирования языковых вкусов, речевых норм он превосходит художественную речь. Особенно велика роль в этих процессах СМИ» [Солганик 2003: 314–315]. Тогда же свои наблюдения обобщили и теоретики литературного языка, акцентируя внимание на том, что обсуждаемый стиль – «это жанровый и речевой континуум» и «самая подвижная и подверженная изменениям часть литературного языка», которая «индуцирует вхождение иностранных слов, жаргонизмов и некоторых удачных выражений во всеобщее употребление. Она может сделать отдельное употребление субъективной, а затем и объективной нормой» [Лаптева 2003: 285, 186]. В этом контексте нельзя не упомянуть и общий вывод культурологов о «процессе перехода культуры от литературоцентризма к медиацентризму» [Кондаков 2016: 516], переживаемом в последние десятилетия.

Откликом на изменившуюся стилистическую ситуацию стало особое внимание специалистов разного профиля к публицистическому стилю и – шире – к массмедиа, а также развитие новых направлений, обратившихся к анализу и осмыслению таких категорий, как медиатекст, медиастиль, медиаречь.

Несколько замечаний о терминах и исследовательских приоритетах

Изучаемая разновидность литературного языка имеет множество имен, соотносимых с различными научными подходами. Первые работы в этой области относятся к эпохе литературоцентризма и связаны с господствующей во второй половине XX в. теорией функциональной стилистики, в рамках которой наряду с термином публицистический стиль (далее – ПС) использовались и иные наименования, в числе которых: газетно-публицистический стиль, газетно-информационный стиль, газетная речь, публицистическая речь, язык публицистики, язык газеты. Фиксируя утвердившуюся вариативность, ученые замечают, что «впечатление разнобоя большей частью создается из-за нежелательной синонимичности терминов» [Кожина, Дускаева, Салимовский 2010: 126]. Показательно и то обстоятельство, что в рассматриваемый период серьезных расхождений в понимании сущности ПС и его границ не было: его предназначение виделось в обслуживании средств массовой информации и пропаганды, которые обладают рядом функций – информационной, комментарийно-оценочной, воздействия, познавательно-просветительской, гедонистической. Что касается исследовательских установок функциональной стилистики, то она с самого начала исходила из того, что находящиеся в ее ведении стили (разновидности языка) – это реальные формы существования литературного языка, общественно-коммуникативная значимость и взаимные отношения которых исторически изменчивы. При этом каждый из стилей в этой сфере знания предлагалось рассматривать как своеобразный характер речи (лингвистические параметры), определяемый взаимодействием той или иной комбинации функций и факторов (внеязыковые параметры), которые в своей совокупности являются носителем значений публицистический, научный и т.п.

К внеязыковому содержанию в функциональной стилистике отнесены две группы параметров – базовые (первичные) и вторичные. В круг базовых здесь включены: «сфера общения, связанная с тем или иным видом деятельности, соотносительным с формой сознания (наука, искусство, политика, право, религия, обиходное сознание в бытовой сфере); форма мышления (логико-понятийное, образное и т.д.); цель общения – основная (в отличие от индивидуальной интенции конкретного речевого акта), обусловленная назначением в социуме указанных видов деятельности; тип содержания (различающийся обычно в разных сферах общения); функции языка (коммуникативная, эстетическая, экспрессивная, фатическая и др.); типовая (базовая) ситуация общения (официальная/неофициальная)», в круг вторичных – «условия общения и формы речи» [Кожина 2003: 624].

Для описания лингвистического содержания существенными признаны сведения не только о «внутренне объединенной совокупности приемов употребления, отбора и сочетания средств речевого общения» [Виноградов 1955: 73], но и о том, «чего в них (функционально-стилистических разновидностях. – И. В.) не может быть из предоставляемых языком лексических и грамматических ресурсов» [Шмелев 1989: 15]. Кроме того, ученые установили, что 1) «между функциональными разновидностями… не может быть четких, тем более – непреодолимых границ», а «присутствие в сознании носителей литературного языка представления о функционально-стилевой прикрепленности различных языковых форм служит скорее своего рода “идеальным ориентиром” при использовании языка в различных целях, чем неким безусловным императивом» [Шмелев 1989: 15], и что 2) «у каждого стиля есть центр и периферия», а сами они «взаимодействуют и влияют друг на друга преимущественно в периферийной области» [Кожина, Дускаева, Салимовский 2010: 125, 126].

Представители популярных сегодня медианаук предложили свой угол зрения и ввели в научный обиход новые термины. Так, медиастилисты остановились на понятии медиастиль, трактуя его как «отличительную особенность медиадискурса» и, более того, как феномен, обретающий статус «медийного варианта литературного языка» [Клушина 2018: 46, 65].

Медиалингвисты в качестве базовой категории избрали понятие медиатекст, интерпретируя его как «совокупный продукт трех глобальных подсистем массовой коммуникации: журналистики, PR и рекламы» и как «многоуровневый знак», ведущими свойствами которого считаются «медийность (воплощение текста с помощью тех или иных медиасредств, его детерминация форматными и техническими возможностями канала), массовость (как в сфере создания, так и в сфере потребления медиапродуктов), интегративность, или поликодовость (объединение в единое коммуникативное целое различных семиотических кодов), открытость текста» [Казак 2013: 320, 323].

Что касается термина медиаречь, то он, не будучи привязан к какому-либо одному подходу, оказался многозначен. При широком понимании он обозначает «совокупный продукт трех глобальных подсистем массовой коммуникации» или же феномен, объединяющий ПС и «разнообразные и многочисленные функционально-стилистические типы речи, которые сформировались вне медиасреды, но функционируют в коммуникативной среде медиа» [Коньков 2016: 58–59]. При узком толковании он синонимичен термину ПС и тем самым не выходит за рамки журналистских текстов.

Важно понимать, что сосуществующие лингвостилистические подходы имеют свои приоритеты, однако проблемы языкового устройства медиатекстов являются главенствующими лишь в функциональной стилистике, цель и смысл которой – в «изучении языка по всему разрезу его системы (всех его уровней), но с особой точки зрения» [Кожина 1992: 6]. Что касается замены традиционных терминов типа ПС понятиями с компонентом медиа, то чаще всего это продиктовано стремлением обозначить либо произошедшие в последние десятилетия изменения в ПС, либо расширение границ исследуемого объекта (включение в него журналистики, PR и рекламы), либо необходимость изучения «разных семиотических кодов (вербальные, невербальные, медийные)» [Казак 2013: 323], участвующих в порождении медиатекстов.

Анализ научных источников и эмпирического материала говорит о том, что для характеристики стилистической ситуации советского времени (эпоха литературоцентризма) целесообразно сохранить в качестве родового термин ПС, а для описания постсоветской (эпоха медиацентризма) логично использовать понятие медиаречь. Оно удобно, ибо 1) подразумевает не только письменные, но и устные тексты, тогда как определения газетно-публицистический и его синонимы соотносятся преимущественно с печатными СМИ, 2) легко образует словосочетания телевизионная медиаречь, информационная медиаречь и под., что позволяет конкретизировать рассматриваемый эмпирический материал, 3) а также не имеет коннотаций, нередко сопровождающих термин стиль.

Медиаречь в системе координат функциональной стилистики

Помня о том, что «процессом функционирования, использования языка в реальной действительности “дирижируют” законы коммуникации – цели и задачи общения в той или иной сфере и весь комплекс экстралингвистических факторов» [Кожина, Дускаева, Салимовский 2010: 107], начнем обзор с внеязыкового содержания. Будучи преемницей ПС, медиаречь в ее узком толковании выполняет три функции – информативную, воздействующую и эстетическую, «обслуживая широкую область общественных отношений: политических, экономических, культурных, спортивных и др.», что порождает неограниченный тематический диапазон, «рассматриваемый, однако, сквозь призму определенных политико-идеологических установок» [Солганик 2003: 312]. Тем самым для нее как сферы бытования литературного языка характерны: публичность и незначимость ситуативного фактора; разнообразие содержания и общественно значимые темы; выражение и формирование общественного мнения, а значит, апелляция не только к рациональному началу, но и эмоциональному; обращенность к массовой аудитории и работа с аудиторией, организованной разными интересами и запросами; особый «характер публицистического субъекта», что связано со «взаимодействием двух сторон категории автора публицистического произведения (человек частный – человек социальный)» [Солганик 2003: 314]. Эти базовые факторы обусловливают принципы построения медиатекстов – сочетание экспрессии и стандарта (В. Г. Костомаров) и социальную оценочность (Г. Я. Солганик). В речевой практике они находят выражение в открытости для всех разрядов литературных средств, а в некоторых случаях и допустимости нелитературных элементов. Вторичные факторы, «хотя и характерные для того или иного функционального стиля, но не сущностные и потому встречающиеся в других стилях (обычно с модификацией)» [Кожина 2003: 624], регулируют выбор оптимальных и эффективных средств в каждом конкретном случае.

Одновременно следует иметь в виду, что и ПС советской эпохи, и медиаречь постсоветской эпохи – это «речевой континуум», один полюс которого занимают строгие жанры (преобладает информативная функция), тексты которых строятся по весьма жестким схемам и не оставляют публицистическому субъекту никакой или почти никакой свободы, другой – нестрогие (доминирует функция воздействия), где допустима определенная свобода и есть место для проявления авторского я. В языковом строе первых «преобладают книжно-письменные и общелитературные средства», серьезно ограничены устно-разговорные и тем более нелитературные, в облике вторых – «преобладают общелитературные средства, книжно-письменные представлены незначительно, зато велика роль экспрессивно-выразительных средств разной природы (разговорные и внелитературные)» [Лаптева 2003: 189].

Попробуем рассмотреть с таких позиций информационно-аналитические, новостные и собственно публицистические тексты. Примером последних могут служить программы А. Невзорова – «Невзоровские среды» на радиостанции «Эхо Москвы» и «Паноптикум» на телеканале «Дождь», выступления А. Проханова в рубрике «Реплика» на телеканале «Россия 24» и его же публикации в газете «Завтра», программа З. Прилепина «Уроки русского» на «НТВ» и др. Каждый из авторов привлекает максимально разнообразные средства выражения – от литературных книжно-письменных и устно-разговорных элементов до жаргонных и просторечных. Кроме того, их речь экспрессивно-выразительна, индивидуализирована и узнаваема аудиторией. Подобное речевое поведение нельзя считать инновацией, хотя очевидно, что на разных исторических этапах активность таких текстов различна. Среди ярких примеров советского периода – хорошо известный текст А. Толстого «Москве угрожает враг» (1941), где наряду с оборотами типа «красный воин должен одержать победу», «за него умирают твои лучшие сыны» звучат фразы другого рода: «перед мордастым, свирепо лающим на берлинском диалекте гитлеровским охранником», «под циническую ругань белобрысой немецкой сволочи», «пьяный немецкий офицер будет мочиться на гранитный камень».

Совсем иначе бывает оформлена речь ведущих новостей. Как правило, ее отличает стандартизованность форм и соответствие принципам оформления строгих жанров, что связано с назначением информационного вещания – «передать новизну событий, жизни и идей тех, кто в этих событиях является главным действующим лицом, а не новизну журналистского экспериментаторства» [Третьяков 2015: 326]. Однако сложившиеся традиции время от времени могут нарушаться, о чем свидетельствуют выпуски программы «Время» («Первый канал)», которые ведет К. Клейменов. Приведем один (правда, не единственный!) фрагмент, наглядно демонстрирующий отступления от известных установок, согласно которым: 1) «В качестве тележурналиста, освещающего новости, вы должны быть беспристрастны. Для вашего мнения в сценарном плане нет места»; 2) «Приступая к работе над сюжетом, спросите себя: что дает эта информация зрителям? Это поможет вам сфокусировать сюжет, понять, что нужно подчеркнуть, а что можно убрать» [Кэрролл 2000: 32, 33]. «Давний друг нашей программы премьер-министр Великобритании Борис Джонсон открыл сегодня очередную главу в истории своей великой страны. Точнее, новую главу в отношении между властью и четвертой властью. В свое время классик писал: “Кровь моя холодна. Холод ее лютей Реки, промерзшей до дна, Я не люблю людей”. Ну вот, если просто людей заменить на журналистов, то это прямо про Бориса. Увидев журналиста и услышав его вопрос, обращенный к себе, Борис мгновенно сориентировался. Зашел в холодильную камеру. Охлаждать кровь. До лютого состояния. И вот что интересно. До сих пор не вышел. А? Должна быть уже холоднее Темзы. Почему это новая страница? Потому что предшественники Бориса на этом высоком посту действовали противоположным образом. Наоборот, разогревали, а не охлаждали кровь. Вот Уинстон Черчилль, например, лидер “горячей партии”. Он вот по любому поводу разогревал. Почему Борис поступает иначе? Возможно, Бродский здесь ни при чем. Дело в том, что Бориса сегодня оскорбили. В очередной раз. Назвали патологическим вруном. Вся британская пресса сегодня приводит соответствующую цитату. И вот, возможно, Борис отчаялся, и решил. Ну их, журналистов. И читателей тоже туда же. Если он не понят современниками, потомство его поймет. Лет через 50 он выйдет из холодильника. Растает. И все объяснит. Про Brexit и не только. Борис, если ты нас сейчас слышишь, открывай дверь, немедленно выходи, не занимайся ерундой, плюнь. Они, потомки, даже знать не будут кто ты такой, когда разморозят. Подумают: пингвина привезли. Королевского. Поверь, хуже будет. А ты нам не чужой все-таки. У тебя корни русские. Сам, помнишь, говорил?» (Эфир от 11.12.2019). Свой эксперимент Клейменов объясняет следующим образом: «Конечно, телевизионные выпуски новостей отличаются тем, что мы гораздо глубже перерабатываем информацию, можем дотянуться до самых разных экспертов, и зритель получает у нас ту выжимку и анализ, которые не в силах сделать самостоятельно. Но только это – уже не в состоянии удержать зрителя. Сегодня важна ярко выраженная позиция, мнение, авторский подход… Долгие годы CNN был абсолютным информационным лидером в мире. А FOX делали новости эмоциональными, когда ведущие позволяли себе четко проговаривать, как они относятся к происходящему. И это точно попало в аудиторию: зритель сегодня хочет не просто кивать головой, но и возмутиться, вступить в полемику… В общем, конфликт – скрытая движущая сила любого шоу, и пора всех встряхнуть» [Клейменов 2018]. Несмотря на то, что информационная программа – это не шоу и что в сетке вещания каждого канала широко представлены авторские программы с присущей им палитрой ресурсов, журналист отмечен специальным призом «ТЭФИ-2018» «За создание нового образа программы “Время”».

Что касается речевого поведения авторов и ведущих информационно-аналитических программ и общественно-политических ток-шоу, то в них нет единства. В одних проектах журналисты-эксперты (например, «Вести недели» с Д. Киселевым, «Вечер с В. Соловьевым», «Право знать» с Д. Куликовым) склонны прибегать к предельно широкой палитре языковых средств и даже позволяют себе употреблять просторечную и жаргонную лексику, в других (например, «Вести в субботу» с С. Брилевым, «Постскриптум» с А. Пушковым, «Большая игра» с В. Никоновым, Д. Саймсом, М. Ким) – авторы демонстрируют речевую сдержанность. Существующий контраст в облике подобных проектов не противоречит сложившимся правилам, согласно которым характеризующее их (программы) внеязыковое содержание оставляет выбор речевой стратегии и тактики за журналистом.

Таким образом, наблюдения за ПС / медеаречью последних десятилетий доказывают, что описываемая разновидность литературного языка предстает как сложное и многосоставное единство, гибкость и подвижность внутри которой зависит как от внеязыкового контекста, так и от свойств языковой личности.

Предварительные итоги

В силу того, что «широкий спектр публицистических произведений – от сдержанных, трезво-аналитических до эмоциональных, личностных, пристрастных» [Солганик 2003: 314] является нормой и закреплен традицией, говорить о ПС и/или медиаречи без учета их внутреннего членения вряд ли корректно. Более того, если не игнорировать свойственную им неоднородность, легко понять причины существующего между ними зазора и тем самым объяснить их контраст. Одна причина кроется в том, что исторически активными стали нестрогие жанры и что теперь «авторское “я” стало богаче, разнообразнее, конкретнее, сменив прежнее безликое, обобщенное и унифицированное “мы”» [Солганик 2003: 314]. Вероятно, переформатирование медиаландшафта в пользу группы жанров, где индивидуальность автора не порицается, но поддерживается, нередко влечет за собой расширение спектра привлекаемых средств, создавая впечатление радикальных изменений ПС в целом. Другая причина заключается в том, что воззрения на правила языкового оформления ПС сложились на основе анализа прежде всего строгих жанров, тогда как изучение медиаречи в значительной степени опирается на изучение свободных жанров. И это обстоятельство нельзя не учитывать. Заметную роль играют и иные моменты, связанные с тем, что в стремлении завоевать внимание аудитории популярным становится прием, называемый в науке «“сшибкой” или “стыком” стилей» [Лаптева 2003: 191], что в ряде случаев доступ к микрофону получают лица, не имеющие специальной языковой подготовки, что сегодня институт редакторов и корректоров работает не всегда.

В заключение следует сказать о необходимости детализации картины, касающейся эволюционной динамики языкового облика ПС. Для этого нужны дополнительные исследования эмпирического материала, представляющего разные синхронные срезы и разные жанры. Не менее актуальной является задача, связанная с изучением влияния медиаречи на разновидности, формирующие современный русский литературный язык.