Из всех функциональных стилей современного русского языка деловой вызывает устойчивое неприятие у большинства носителей литературной речи, потому щедро награждается незавидными эпитетами и негативными характеристиками. Показательно в этом отношении, например, восклицание А. П. Чехова: «Какая гадость чиновничий язык! И все это без всякой надобности! Я читаю и отплевываюсь. Этакая духота» [Колесов 1998: 19–20].

Возможно, столь категоричное суждение большого писателя и справедливо, однако «душный» облик этого типа языка – результат естественного хода исторических преобразований государства Российского, что неизбежно влекло за собой и преобразование языка, обслуживающего государственные речевые нужды. Попробуем взглянуть на логику формирования русского делового (чиновного, канцелярского, официально-делового) языка с историко-лингвистических позиций.

Деловой стиль как часть системы функциональных стилей русского литературного языка становится предметом пристального исследовательского интереса сравнительно недавно – в 60–70-е гг. XX в., когда уже констатируются – как состоявшиеся – его основные стилистические характеристики: предписывающий характер изложения, точность, неэмоциональность, формульность/клишированность, деперсонифицированность [Трошева 2011: 208–209] и др.

Примечательно, что в многочисленных трудах и специальных словарях (например, [Кожина (ред.) 2011]) не оспаривается тот факт, что деловой язык – «полноправный» стиль в составе литературного языка, в отличие, например, от разговорного стиля, чей статус функционального стиля литературного языка периодически подвергается сомнению. Из этого следует простой и очевидный вывод: нормы литературного языка имеют к деловому языку самое непосредственное отношение. Почему же принимаемая почти без оговорок (по крайней мере, образованной публикой) норма литературного языка как таковая столь гневно отторгается (той же публикой) в недрах стиля канцелярского? Что же происходит с нормой там, в «духоте» канцелярской тиши, если сегодня общелитературная норма уже «не узнается» в бумагах и государственных предписаниях, принимая откровенно антинормативный облик: Сумма убытка по операциям с финансовыми инструментами срочных сделок, обращающимися на организованном рынке, базисным активом которых являются ценные бумаги, фондовые индексы или иные финансовые инструменты срочных сделок, базисным активом которых являются ценные бумаги или фондовые индексы, полученного по результатам указанных операций, совершенных в налоговом периоде, после уменьшения налоговой базы по операциям с финансовыми инструментами срочных сделок, обращающимися на организованном рынке, и налоговой базы по операциям с ценными бумагами, обращающимися на организованном рынке ценных бумаг, учитывается в соответствии с пунктом 16 настоящей статьи и со статьей 220.1 настоящего Кодекса в пределах налоговой базы по операциям с финансовыми инструментами срочных сделок, обращающимися на организованном рынке¹.

104 слова в одном предложении, постоянные повторы и семантические неточности, избыточность специальной терминологии и громоздкость конструкций, предложение с обилием перечислительных рядов и осложняющих конструкций, – это ли не очевидные нарушения нормы построения предложения в тексте, адресованном не специалисту, а рядовому гражданину, ведущему, например, свой бизнес и ежегодно заполняющему налоговую декларацию? Отчего эти самые рядовые граждане уверены, что «чиновный язык специально так устроен, чтобы его мало кто понимал»: Я с некоторых пор поняла, что руководители всех уровней должны в первую очередь овладеть специфическим чиновным языком. Это значит – говорить много, обтекаемо и ни о чем, но чтобы при этом у непосвященного слушателя складывалось впечатление, что уж этот-то руководитель в своем деле много чего понимает и делает все возможное для процветания подведомственной ему компании (отрасли)².

Виноваты ли в этом функции деловой коммуникации, логика развития самого делового стиля или в этом действительно повинен чиновник, решивший таким образом – посредством особого языка – отгородиться от простого человека, рядового гражданина?

Сетования на то, что деловой язык непонятен и что чиновники специально пишут непонятно, чтобы извлекать выгоду, отнюдь не новы. Еще в середине XVIII в. А. П. Сумароков писал, что «точек и запятых не ставят они [подьячие] для того, чтобы слог их темнее был, ибо в мутной воде удобнее рыбу ловить» [Сумароков 1781: 378]. Правда, здесь речь идет о неясности старого делового слога, который отражал особенности разговорной речи, обильно присутствующей в допетровской деловой письменности. Сумароков, представитель новой литературы и нового литературного языка, оценивал, и не всегда справедливо, канцелярскую речь своей эпохи с позиций активно формировавшейся новой речевой системы, легшей в основу литературного языка [Руднев 2017: 75].

Однако в истории русского литературного языка был период, и он хорошо описан, когда именно деловой язык стал спасительной основой литературного языка в целом, именно он, лаконичный и точный, универсальный в применении и понимании, в меру образный, но четкий по мысли, стал объединительным инструментом для многоязыкого и многоголосого народа Московской Руси. Следовательно, по своей государственной консолидирующей функции он обязан быть максимально удобным и общепонятным, иерархически и социально не ориентированным, потенциально – общенародным. И начинался деловой язык с весьма ясных, открытых и отнюдь не деперсонифицированных текстов. Разумеется, в многообразии жанров и форм делового общения приняты были различные формы представления адресанта, однако княжеские грамоты, государевы указы являли собой образцы «личностной» коммуникации: вспомним хотя бы Мстиславову грамоту (Се азъ Мьстиславъ…) или указы Ивана III. В них автор – поименованный владыка Русской земли, он же и есть само государство, потому открытость и персонифицированность документа были обязательными условиями его исполнения.

Деловой язык новой эпохи оформляется в конце XVIII – первой половине XIX в. и представляет собой следствие ясно прозападной ориентации Петра I, в том числе в сфере документоведения, закрепленной реформами следующих за ним монархов и откровенным «вмешательством» некоторых из них в дело составления документов [Садова, Руднев 2020]. Окончательное же оформление нового делового языка приходится на время царствования Александра I, точнее сказать – на время реформ, инициированных графом М. М. Сперанским (1772–1839). Так, министерская реформа 1802–1803 годов способствовала внедрению иных принципов деловой коммуникации: «в этот период “канцелярские функции” выполняет все министерство, все подчиненные ему учреждения, весь государственный аппарат сверху донизу, а собственно “канцелярия” выполняет узкие функции “самообслуживания”, состоящие в регистрации и “диспетчерском” регулировании движения “бумаг”. Перед нами классическая модель бюрократии: аппарат, сконструированный на началах строгой иерархии, создает строго иерархическую лестницу документообразования и делопроизводства, последнее включает и саморегулирование этой системы» [Литвак 1984: 50].

В результате этих преобразований происходит заметное разъединение, автономизация одних частей этого аппарата относительно других, обнаружилось стремление руководителей новых органов власти, министерств, противопоставить себя как людей просвещенных старым органам власти, коллегиям, причем, прежде всего, ‒ на языковом уровне. Характерно, что распространение новых речевых способов оформления документов шло от руководителей министерств. Особенно большую роль сыграла деятельность первого руководителя Министерства внутренних дел князя В. П. Кочубея (1768–1834), много сделавшего в реформировании судебной и полицейской власти тогдашней России.

Для распространения нового делового языка на основе литературного языка были и объективные причины: новая система делопроизводства имела гораздо большие масштабы, была иерархически организована и потому требовала единого языкового кода: новый литературный язык, формировавшийся с середины XVIII в. усилиями филологов, писателей, переводчиков и типографов, в гораздо большей степени удовлетворял этим требованиям, чем старый приказной язык. Произошло своеобразное «огосударствление» нового литературного языка, его нормы начинают активно внедряться через нормативные грамматики (Н. И. Греча и последующих лингвистов) и систему образования.

Первым, кто отметил факт изменения делового языка, был М. Л. Магницкий, который писал в 1835 году: «Царствованию Благословенного (Александра I. – Т. С., Д. Р.) предоставлена была со всеми родами славы и та, которая принадлежит ему за образование слога делового и государственного: счастливый выбор и дарование людей, его окружавших, немедленно дали сим слогам отпечаток Александрова характера личного и царственного. Главные свойства сего преобразованного служебного слога суть правильность языка, точность, краткость, благородная простота и нужная в разных случаях сила; обогащение его смелым и счастливым переводом многих слов, кои почитались дотоле техническими или чуждыми слогу деловому; порядок систематический в изложении предметов сложных и согласный с правилами общей словесности в самых кратких бумагах; приличный каждому акту тон» [Магницкий 1835: 18–20].

Начиная с эпохи Александра I можно говорить о вхождении делового языка в состав литературного в качестве отдельного его стиля со своими коммуникативными задачами и формами языкового выражения. Этот процесс был в некотором смысле парадоксальным: деловой язык, язык власти стал частью литературного языка через огосударствление последнего, через «присвоение его государством (властью) в качестве собственности». Это имело далеко идущие последствия и для делового языка, и для литературного языка в целом.

Оставляя в стороне этот аспект преобразования делового языка, вернемся к утверждениям о непонятности современного чиновничьего языка. Деловой язык, преобразованный на основе норм литературного языка, должен, наоборот, быть предельно понятным – это напрямую следует из понимания литературного языка как «основной формы существования национального языка, принимаемой его носителями за образцовую» [Трошева 2011: 208].

Как ни странно, непонятность современных деловых текстов является обратной стороной министерской реформы, результаты которой продолжают действовать до сих пор. Новые принципы деловой коммуникации способствовали усилению ее безличного характера. Строго иерархический характер министерского делопроизводства имел на своей вершине фигуру монарха, который делегировал свои властные полномочия ближайшему окружению и через него далее по иерархической системе. Увеличение чиновничьего аппарата способствовало ослаблению личного начала управления, а свержение монархии полностью прервало эту связь.

Важность фигуры монарха в структуре управления дореволюционной России ярко демонстрирует такой жанр, как манифест. Современный деловой язык обезличен и в каком-то смысле является ничьим, что ведет к безответственности при использовании чиновниками делового языка и к насилию деловой сферы коммуникации над другими коммуникативными сферами.

Даже в коллежский период делопроизводства деловой язык не имел той степени деперсонификации, какую он имеет в XIX в., после проведения министерской реформы: «коллежское делопроизводство осуществлялось еще на началах полного “безгласия” канцелярии, когда она выполняла роль “коллективного писаря”». При такой системе делопроизводства деловой текст должен был фиксировать личное начало [Литвак 1984: 53].

Таким образом, с одной стороны, можно констатировать, что расширение сферы деловой коммуникации, увеличение административных аппаратов всех уровней, максимальное обезличение документных жанров – вот условия для возникновения специфического чиновного языка, задача которого не объединять людей (как было вначале), а ранжировать, распределять их «по социальным квартирам», и в этом своем движении-развитии канцелярский язык неудержим. С другой стороны, заслуживает безусловного внимания потенциально заложенная в языковой природе делового стиля нацеленность на коммуникативные качества точности, неэмоциональности и ясности, которые безусловно обязаны присутствовать в любой деловой сфере. Видимо, усилия лингвистов в создании документов всех уровней оказались бы нелишними, и это осознают многие законотворцы и чиновники.

Источники

Магницкий М. Л. Краткое руководство к деловой и государственной словесности для чиновников, вступающих в службу. М.: Тип. Лазаревых, 1835. 120 с.

Сумароков А. П. О некоторой заразительной болезни // Сумароков А. П. Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе: в 10 ч. Ч. 6. М.: Университетская тип., 1781. 393 с.