Сатиры А. Д. Кантемира часто рассматривают как чисто обличительные сочинения, написанные архаическим языком, представляющим непреодолимую трудность для чтения. Устойчивая рифма «сатира – Кантемира», утвердившаяся с XVIII века, говорит сама за себя. Однако микрофилологический подход к поэтике сатир позволяет увидеть их в совершенно новом свете. Сатиры – это текст с секретом: они устроены так, что читать их нужно не просто очень медленно и внимательно, но обязательно при помощи микрофилологической лупы («микроскопия», говоря словом Кантемира): «Микроскопий есть инструмент диоптрический, чрез который самую малейшую вещь пространну и ясно видеть можно» [Кантемир 1956: 509]. Суть микрофилологического подхода в признании сатир единым текстом и сквозном изучении функционирования сложной системы взаимосвязей всех уровней текста; причем направление исследовательского взгляда идет не сверху вниз, а из глубины – вверх: от микроуровней – на макроуровни. Сатиры организованы так, что все изменения на микроуровнях текста являются значимыми и содержательно, все используются для выражения единого авторского замысла. Микрофилологический анализ исследует микроконструкции, на которых держится все здание текста. Понимание принципов организации сатир на микроуровнях позволяет более осознанно подниматься на уровень смысла [Кулагина 2018].

Основная идея сатир – противостояние старого и нового во всех областях жизни; и для описания этой непрестанной борьбы Кантемир использует выразительные возможности всех текстовых слоев (лексико-семантического, грамматического, фонетического, пунктуационного, рифменного и т. д.). Именно микрофилологический анализ позволяет увидеть эти параллели, взаимные отражения. Кантемир – очень подробный автор; его сила – в деталях, складывающихся в единую картину.

Системный принцип единства формы сатир органически связан с принципом разнообразия. Чтобы не наскучить читателю, Кантемир использует богатую систему риторических приемов.

В античной риторике, с которой Кантемир был хорошо знаком, выделяли четыре основных комбинаторных операции: «adiectio (добавление), detractio (убавление), transmutatio (перестановка), immutatio (замена), причем выбор и построение фигуры отражали волю (voluntas) оратора, которую и следует искать за словесной оболочкой» [Махов 2010: 438]. Все четыре комбинаторные операции активно используются Кантемиром [Довгий 2018]. Каждая фигура имеет прямое отношение к общему плану и основным идеям сатир. Есть особенно часто встречающиеся, «любимые» фигуры. Одна из них – зевгма. О ней и пойдет речь в статье.

Зевгма относится к фигурам убавления. Квинтилиан отмечал, что «фигуры per detractionem соответствуют эффекту краткости, нередко придают речи характер новизны и неожиданности» [Махов 2010: 442]. Фигуры убавления – знак доверия Кантемира к потенциальному читателю: поэту нужно сказать очень многое; гораздо больше, чем сказано. Механизм образования зевгмы (как его описывал Квинтилиан) заключается в следующем: «Если detractio имеет место во фразе, состоящей из скоординированных, параллельных конструкций, то при выбрасывании из одной конструкции подчиняющего (или подчиненного) элемента остающийся элемент в другой конструкции, функционально тождественный выброшенному, может взять на себя синтаксическую функцию выброшенного элемента. В этом виде detractio не возникает эффекта смысловой/синтаксической двусмысленности: остающийся элемент берет на себя синтаксическую функцию в той конструкции, которая лишилась аналогичного элемента. Г. Лаусберг называет этот вид detractio “образующим скобку” (Klammerbildende)» [Махов 2010: 442].

В античности различали зевгму 1) неосложненную (она имеет простую форму и описывается как присоединение нескольких оборотов к «одному слову»); 2) осложненную – когда возникает определенное напряжение между общим элементом и хотя бы одним из соотнесенных с ним элементов: первый по тем или иным параметрам «не совсем подходит» ко второму. Эта несогласованность в целом может иметь либо синтаксический, либо семантический характер. Такую зевгму часто называют силлепсом (по латыни conception). Это название появляется уже в античной риторике: Псевдо-Руфиан отмечает, что эта фигура возникает, «когда к двум разным мыслям придано одно слово, в наименьшей степени им подходящее (minime utrisque conveniens)» [Махов 2010: 441].

Для современных ученых зевгма представляет постоянный вызов, в силу своего семантического и структурного разнообразия и невозможности дать одно-единственное исчерпывающее определение. Как справедливо заметил В. Зиверс, «несмотря на то, что свои мнения относительно зевгмы высказывали многие ученые, ее определения далеки от совершенства» [Москвин 2010: 26]. К числу наиболее авторитетных публикаций, где предприняты попытки скоординировать имеющиеся научные сведения о зевгме, следует отнести статьи Э. М. Береговской [Береговская 1985] и В. П. Москвина [Москвин 2010: 33‒34]. В последней приводится список литературы из 80 наименований на восьми языках [Москвин 2010: 33‒34] – что само по себе является свидетельством популярности темы.

Для нашей статьи теоретическая составляющая не является основной. Цель этой работы, как и всех наших публикаций о творчестве Кантемира, совсем иная – неустанно напоминать о праве А. Д. Кантемира быть включенным в круг авторов, чья поэтика, чье риторическое мастерство достойны активного изучения. А делать это можно только одним способом – показывать на конкретных примерах высокий уровень его поэтического мастерства и богатство его поэтологического арсенала.

Зевгма (и осложненная, и неосложненная) – очень частая фигура в сатирах. Она одновременно выполняет как «содержательную», так и «элокуционную»¹ («стилистическую») функции.

Для удобства восприятия мы приводим примеры разных видов зевгмы в виде микросюжетов, каждому из которых даем условное название, выделяемое курсивом.

Зевгма неосложненная

«Общий» элемент и соотнесенные с ним, «повешенные на него» элементы полностью синтаксически и семантически согласованы.

С ее помощью в сатирах, как правило, описывается нечто, не вызывающее сомнения в оценке – положительной или негативной. Это могут быть слова, поступки, психологические состояния людей, качество вещей и т. д. Неосложненная зевгма соответствует несложности вынесения оценки.

Искусный моряк

Иным в море недруги и валы попраны...

[Кантемир 1956: 71].

«Недруги и валы» объединены в единую группу союзом «и»; и эта группа стремится к своему логическому ударному завершению – слову «попраны», составляющему «основу» зевгмы. Искусный моряк должен одновременно поражать всех врагов – и в человеческом, и в природном образе.

Искусный воевода

Много вышних требует свойств чин воеводы

И много разных искусств: и вход, и исходы,

И место, годно к бою, видит одним взглядом…

[Кантемир: 1956; 73].

Основа зевгмы – глагол «требует». На него «повешены» две синтаксически параллельные группы дополнений: «много вышних свойств» и «много разных искусств». Этому воеводе одного взгляда достаточно, чтобы увидеть многое. Гипербат («много вышних требует свойств чин воеводы») – знак трудности этой профессии. И у читателя, которому приходится распутывать причудливые Кантемировы синтаксические узлы, есть время задуматься о том, как трудно приходится искусному военачальнику.

Муки автора

В первой сатире Автор² говорит о том, как трудно пережить неполучение заслуженных похвал:

Сколько ж больше вместо хвал да хулы терпети!

Трудней то, неж пьянице вина не имети,

Нежли не славить попу святую неделю,

Нежли купцу пиво пить не в три пуда хмелю…

[Кантемир 1956: 60].

Пассаж начинается риторическим восклицанием «Сколько ж!» (риторичность подчеркнута восклицательным, а не вопросительным знаком – важно не узнать точный ответ, которого нет, а просто привлечь внимание), а продолжается зевгмой – тремя анафорическими сравнениями, «повешенными» на наречие в сравнительной степени «трудней то, неж» (нежели). Все три сравнения представляют собой перифраз выражения «очень трудно» (а то и «невозможно»); у них тоже свой композиционный порядок: по бокам про пьяницу с вином и купца с пивом, а в центре про попа с прославлением святой недели. По положению во фразе и по режиму литоты зажатые между пьяницами попы оказываются приравненными к ним – так имплицитно входит сквозной в сатирах мотив пьянства попа. Выражение, на котором все эти сравнения «висят», должно перевешивать их по отдельности и вместе взятые. Вывод ясен: творческие муки непризнанного автора стократ сильнее любых других.

Негодная одежда

Сатир, заглавный персонаж 5-й сатиры («Сатир и Периерг»), один из выразителей авторской позиции, дает такое определение человеческой одежде:

…Недруги покоя,

Зимой от стужи, летом не щитят от зноя…

[Кантемир 1956: 119].

Здесь явно обозначены края: «зима и стужа» / «лето и зной». Чтобы давать покой, одежда должна быть такой, чтобы всегда одинаково «щитить» от краев. Зевгма очень хорошо описывает суть проблемы: на один глагол «щитить» «повешены» оба края (и зима со стужей и лето со зноем). Отрицательная частица «не» в литоте («недруги» вместо «враги») перекликается с отрицанием при глаголе: «недруги не щитят». Одежда должна «средину держать», должна быть помощником человека. Вместо этого она добавляет беспокойства.

Зевгма, осложненная грамматически

Выбор воспитателя

В 7-й сатире Автор показывает, как важно серьезно относиться к выбору людей, допущенных к общению с ребенком:

Кормилицу, дядьку, слуг, беседу, сколь можно

Лучшую, бы сыну я избрал осторожно…

[Кантемир 1956: 161].

Основа зевгмы – прилагательное «лучшую» – не согласуется со словом «дядьку» в роде, а со «слугами» в числе. Хотя «нарушители» и мимикрируют под подходящий вариант: «дядька» окончанием «у», а «слуги» тем же «у» как своим единственным гласным, надеясь на силу ассонанса. Такое нарушение даже на уровне грамматики показывает трудность процесса: невозможно, чтобы все слуги (и каждый в отдельности) оказались идеальными, как ни выбирай.

Грубое отношение к детям

В 5-й сатире описана семейная ссора, произошедшая во время общей молитвы:

И молитвы, и кресты, и земны поклоны

Различно сына ругать не дают препоны

[Кантемир 1956: 133].

Основой зевгмы служит глагольная конструкция «ругать не дают препоны». Для соединения трех «повешенных» на нее частей по смыслу и по правилам грамматики следовало бы употребить отрицательную частицу «ни», а Кантемир трижды повторяет союз «и» – отчего усиливается удивление, что такие сильные средства не могут помешать такой мелочи, как родительская брань. И попутно нельзя не отметить, что Кантемир видит разнообразие везде – в том числе и в родительской ругани («ругать различно» – выделено нами. – О. Д.).

Победа врагов

В следующем примере на один глагол «повешено» четыре существительных:

Гордость, леность, богатство – мудрость одолело,

Науку невежество местом уж посело…

[Кантемир 1956: 61].

Здесь интересный пример омофонии на уровне флексии. Три существительных из четырех в первой строчке имеют нулевое окончание, но два первые («гордость», «леность») в именительном падеже – они победители. А побежденная «мудрость» – в винительном. На уровне словесном победа одержана и падежом, и числом (существительных в именительном падеже больше и количественно). А единственное число глагола, на котором «висят» все эти существительные, – свидетельство их единства, выступления единым фронтом.

Зевгма семантически напряженная (силлепс) 

Здесь один из соотнесенных элементов может семантически плохо «подходить» к общему элементу. «В целом прием семантического силлепса производил впечатление неожиданности, остроумия. Общий элемент присоединял к себе разноплановые понятия, противопоставленные по тем или иным признакам» [Махов 2010: 442].

Как мы сейчас увидим – Кантемир прекрасно владел этим риторическим приемом.

Сатирический портрет лентяя

Во 2-й сатире любитель добродетели Филарет упрекает своего приятеля Евгения, погрязшего в роскоши:

…а ты под парчою,

Углублен мягко в пуху телом и душою

[Кантемир 1956: 71].

На одно краткое причастие «углублен» «повешены» два дополнения: «телом» и «душою». Зевгма семантически напряженная, так как на уровне материальном углубиться душой в парчу и пух невозможно. Именно такой прием нужен, чтобы показать, что душа Евгения столь же изнежена и ленива, как и его тело.

Похвала Петру

…осмелился и престол оставить

И покой…

[Кантемир 1956: 159].

Здесь тоже чувствуется семантическое напряжение: «оставить престол» можно, а «оставить покой» звучит странно. Основа зевгмы – инфинитивная конструкция совершенного вида «осмелился оставить» оркестрована анафорой «ос» и ассонансом на «и». Материальная часть зевгмы «престол» находится в этой же строке и гармонирует с глагольными частями и фонетически (ассонанс и аллитерация: «осмелился и престол оставить»). А вот метафорическая часть «покой» перенесена в другую строку, что создает некоторое семантическое напряжение и переносит всю смысловую тяжесть на себя: оставить покой оказывается сложнее, чем оставить престол. Кроме того, нельзя не почувствовать внутреннюю антитезу и в самой группе «оставленного»: слова «престол» и «покой» не являются близкими по смыслу. Их вполне можно счесть контекстуальными антонимами.

История жизни в двух зевгмах

Рассказ о судьбе Клеарха из третьей сатиры:

Прочее в долг набрано обманом, слезами,

Клятвами и всякими подлыми делами.

Растет долг, и к росту роcт на всяк день копится,

Пока Клеарх наш весь гол в тюрьме очутится,

Заимодавцам своим оставя в награду

Скучну надежду, суму, слезы и досаду

[Кантемир 1956: 92].

Пассаж обрамляют две цепочки действий, выраженных зевгмой, которые можно счесть зеркальными. На словосочетание «набрано в долг» (само по себе нестойкое: причастие совершенного вида плюс существительное «долг» в косвенном падеже») «повешено» четыре существительных в творительном падеже (ничего стойкого, ни одного существительного в именительном падеже – конструкция заведомо «шаткая» грамматически) с семантикой недобрых дел, причем в перечислении сначала даны вроде бы конкретные вещи («обман», «слезы», «клятвы»), а последним пунктом идет расширение-обобщение («всякими подлыми делами»). В конечной позиции в строке стоит слово «слезы» в творительном падеже. Слезы – в функции инструмента, помощника в накоплении долгов.

Дальше идет строчка:

Растет долг, и к росту роcт на всяк день копится…

Здесь полиптотон (употребление разных падежей) поддержан парегменоном (использование однокоренных слов) и фонетическим сходством (ассонанс на «о»). Так постепенно и неуклонно движется к гибели неразумный персонаж – что видно и на микроуровнях текста.

А дальше Клеарх оказывается в тюрьме – и что же возвращается его заимодавцам? На уровне словесном – еще одна зевгма, базирующаяся на еще более шатком грамматическом основании: на деепричастии совершенного вида «оставя в награду» (несомненно, слово «награда» здесь знак иронии). Вторая цепочка, хотя формально и короче первой (занимает одну строчку, а не две), но тоже содержит четыре существительных, «повешенных» на «основу». Все они в винительном падеже и имеют семантику разочарования, разрушенных ожиданий:

Скучну надежду, суму, слезы и досаду…

Оркестровка на «у» (частая у Кантемира) добавляет уныния. В обеих цепочках присутствуют «слезы» в разных падежах – и здесь снова полиптотон: слезами Клеарх добывал у заимодавцев деньги в долг, слезы он им и вернул.

Отказ от зевгмы (гипозевксис) 

Кантемир демонстрирует постоянное взаимодействие двух противоположных риторических операций: прибавления и убавления. У каждой свои функции. Уже в античности была известна «фигура, зевгме противоположная» – гипозевксис [Москвин 2010: 26]. Кантемир умело использует его в соответствии со своим поэтическим замыслом. Покажем на примере.

Во второй сатире Филарет, стараясь направить Евгения на путь истинный, постоянно говорит о его славных предках, активизируя оппозицию «помнить / забыть» – часто как раз при помощи изысканной зевгмы:

Забыта крови твоей и слава и древность,

Предков к общества добру многотрудна ревность…

[Кантемир 1956: 68].

Тут на одно причастие прошедшего времени «забыта» (да еще в единственном числе) «повешены» такие важные вещи, как слава и древность крови и к добру «многотрудна» ревность. Одного этого причастия достаточно – чтобы стереть все добрые дела. Филарет опирается на глагол «забыть».

Евгению в сатире дано немного слов, но и он не чужд риторического искусства. В ответ на «стирающее» причастие «забыта» Евгений выдвигает повтор антонима «помнит» – в личной форме глагола, поддержанный персональной конкретизацией, перечислением тех, кто помнит:

…помнит челобитчик

Милость их, и помнит злу остуду обидчик...

[Кантемир 1956: 69].

Было бы логично «краткости радея» сказать: «Помнит челобитчик милость и остуду обидчик», употребив самую простую, неосложненную зевгму. Но Евгений отказывается от зевгмы и «утяжеляет» стих повтором глагола – для подчеркивания и усиления мотива долгой памяти, такого важного для него.

Так что можно говорить о риторической оппозиции «использование зевгмы» / «отказ от зевгмы» как выражения смысловой оппозиции «память / забвение».

Подведем итог. Из приведенных примеров видно, что основные функции использования зевгмы в сатирах Кантемира – «содержательная» и «элокуционная» – находятся в полной гармонии. Зевгма позволяет с помощью меньшего числа слов выразить бо́льший смысл, разнообразит авторскую речь, не давая читателю заскучать, и позволяет читателю чувствовать себя активным участником процесса постижения поэтического мира сатир. Кантемир дает яркий пример использования богатого арсенала известных с античности риторических средств для привлечения дополнительного внимания к основным идеям сатир, но внимания уже на ином – глубинном – уровне.

Безусловно, Кантемир – трудный автор. Для его чтения нужно время и внимание; его поэтический мир требует глубокого погружения. Мы старались привести примеры, которые ясно показывают, что его творчество стоит этих усилий. И забывать о Кантемире – значит сильно обеднять и словесность, науку о ней.