Когда в XVI–XVII столетиях контакты России с Западом ширились и углублялись, они уподобились полноводному потоку, захватившему разные явления западной культуры: науку, искусство, реалии повседневной жизни. Интерес к Европе соседствовал с отголосками «латинского» христианства, одним из которых стало слово «кальвария».

Впервые «кальвария» мелькнула в русском языке в XVII веке, появившись в переводе текста середины XVI столетия. Под «кальварией» подразумевалась черепная коробка, черепной свод [Филин (ред.) 1980: 34], начальное же звено семантической эволюции разбираемого слова связано со смысловой моделью «голова, лоб, череп» → «вершина горы, выступ, голый склон и проч.», известной множеству языков разных семей (русск. «лысая гора», «бараний лоб», «лобное место» или франц. «tête», примеры в восточных языках [Тенишев, Благова, Добродомов и др. 2001: 199]), относящейся к универсалиям номинации ландшафтных объектов.

В римско-католической традиции «кальвария» отсылает к крестной смерти Иисуса на лысой, словно череп, вершине. Само распятие произошло над местом, где, по преданию, покоилась «мертвая глава» первого человека Адама [Borkowski 1942: 47]. Данная земля именовалась Голгофой, но также и «Кальварией» в связи с могилой предка всех людей: «черепная коробка» передается в латинском переводе Библии, Вульгате, как «calvum» [Король 2013: 180].

Кальварии (лат. «Calvaria», польск. «Kalwaria») стали культовыми сооружениями, напоминавшими о жертве Спасителя. На возвышенностях, имитирующих Голгофу, и сейчас устраивают центры поклонения, где проходят религиозные церемонии, собирающие множество народа [Jackow ski 1996: 201, 208, 211]. Наибольшей известностью пользуются «Святые горы», которые в своих путевых заметках упоминал русский поэт В. А. Жуковский [Жуковский 2012: 249], в Литве и Польше — вильнюсские или Жемайтийская кальварии, Кальвария-Зебжидовска.

Несмотря на столь широкое почитание на Западе, иного смысла, нежели чисто «анатомического», в слово «кальвария» у нас продолжительное время не вкладывали. Хотя в западнорусском обычае его употребляли именно в сакральном значении, что наблюдаем в «Хронике Литовской и Жмойтской» [ПСРЛ 32: 98], сохранившейся в списках XVIII столетия. Те самые жители Западной Руси, испытавшие польское влияние, в XVII веке не забыли лексему, в чем мы также можем убедиться на примере исследования ученого-языковеда В. М. Русановского [Русанiвський 1978: 13].

Казалось, походы царя Алексея Михайловича в Речь Посполитую во времена конфликта 1654–1667 годов должны были многое изменить. Действительно, лично прикоснувшись к польскому католическому источнику и вернувшись к себе на родину, государь повелевает организовать нечто похожее на римские кальварии — так создается «Шумаевский крест», образец русской культуры XVII века [Яворская 2006]. Однако о самом слове «кальвария» сведений так и не находим.

Намек на «кальварию» как своеобразную сакральную территорию видим в одной из посольских книг 1677 года. Сообщение с лексемой скрывалось среди отписок первого русского резидента (дипломатического представителя) Московского царства в Речи Посполитой (1674–1677 годов) Василия Тяпкина. Пребывая в «чужой стороне», Тяпкин «держал ухо востро» и сообщал в ведавший дипломатическими делами Посольский приказ обо всех мало-мальски значимых событиях в Польско-Литовском государстве. Конечно, в поле его зрения попал Варшавский сейм 1677 года: «...Сам великий государь его королевское величество (польский монарх Ян III Собеский. — А. Б.) ныне зближается на сейм в Варшаву, и буд... (оторвано. — А. Б.) ниже помянутого числа на подхожей стан за пять миль от Варшавы в горах зовомых Накалварии, а в Варшаву будет генваря в 2 день...» [Отписки: 14–14 об.].

Некоторое искажение — «Накалварии» — затрудняет интерпретацию. Впрочем, прибавление «na»/«на» как раз находится в рамках языкового обычая католиков Западной Руси [Иосиф 1890: 636], означает расположение чего-либо на данных «высотах». Фрагментарность информации на первых порах мешала ее истолкованию, однако в дальнейшем, после привлечения дополнительной литературы, ситуация прояснилась: речь шла именно о кальварии. Своеобразная «неуклюжесть» в передаче лексемы снова говорит о ее «диковинности», непонятности для московита. И далее в XIX столетии ее будет отличать своего рода непостоянство написания, порождающее то «Кальварий», то «Кальварию».

Скудная информация, которую дает резидент, указывает, тем не менее, лишь на одно место — Гуру-Кальварию (пол. Góra Kalwaria). Духовный комплекс был заложен в 1670-х годах, пользовался поддержкой самого Яна III. Король посещал его несколько раз (прежде, до открытия документа Тяпкина, отмечались три даты: 1679, 1682, 1684 годы), принимая советы и благословение от о. Станислава Папчиньского, устроителя и хранителя этого освященного пространства [Herz 1998: 158]. У Тяпкина «Кальвария», скорее, особенность рельефа («в горах зовомых...»): знал ли резидент точно, что под этим термином понималось в действительности, сказать сложно.

Упоминание «Кальварии» в тексте Тяпкина — слабое эхо западной (католической) цивилизации, признак расширения географических познаний влиятельных россиян: c дипломатическими документами знакомились государь, некоторые дворяне, часть боярства [Попов 1854: 249; Седов 2008: 364]. Таким образом, свидетельство московского резидента может уточнить «языковой багаж» отдельных личностей (самого дипломата, сотрудников Посольского приказа, царя и его «ближнего круга»).

Снижение интенсивности контактов Российского государства с Речью Посполитой при Петре I очевидно сказалось и на «ляцкой» римско-католической терминологии. Переориентация на иные страны Запада (прежде всего протестантские), секуляризация и многое другое прервали соприкосновения с римско-католическим фактором, не позволили понять феномен кальварий. И лишь в самом конце XVIII века с переходом обширных польско-литовских владений под сиятельную длань российской монархии ситуация постепенно стала меняться, уже в следующем столетии «кальвария» начинает встречаться чаще.

Лексема использовалась для обозначения географических объектов: как название «местечка» указана «Кальвария» в «Периодическом сочинении об успехах народного просвещения» [НарПросв 1809: 282], то же наблюдаем в юридических документах [ПСЗРИ 1828: 561, 563, 564] и «Географии» К. Арсеньева [Арсеньев 1831: 12, 172]. Наконец, военачальник и путешественник Н. Н. Муравьев-Карский, касаясь своей поездки на Восток 1832–1833 годов, назвал Голгофу «Калварией» [Муравьев 1869: 54, 55]. Примерно в то же время она оказалась в справочном издании — «Энциклопедическом лексиконе» [Лексикон 1837: 240]. При Николае I «Кальвария» появляется в широко издававшемся «месяцеслове», становится ближе российскому читателю [Месяцеслов 1849: 88].

Отдельной страницей в истории слова являются «вольнолюбивые и благодатные» 60-е годы XIX века, правление Александра II. В 1861 году впервые «кальвария» была включена в специальный географический справочник «Городские поселения в Российской империи» как часть названия знакомого нам местечка Гура-Кальвария [ГПРИ 1861: 538].

В издании припоминается орден доминиканцев, но довольно публикаций, где «кальвария» прочно ассоциируется с духовной жизнью (в основном католиков), наблюдаем гораздо позже. Как культовое место, отмеченное Богородицей и чудесами (правда, не без определенной доли скепсиса), упоминается Кальвария Жемайтийская (1865) [СЖ: 246]. Вновь, спустя много лет после Н. Н. Муравьева, вернулось сопоставление «кальварии» со Святой землей («Ерусалим»), что видим на примере статьи в «Географическо-статистическом словаре Российской империи» [ГСС: 215, 450]. К 1880-м годам благодаря популярной «многотиражке» российского деятеля Альберта Старчевского слово «кальвария» получило определенную известность. Старчевский попытался исследовать данный термин, который окончательно соединяется с Палестиной, и предложил объяснение его с точки зрения географической науки [Старчевский 1888: 271].

Старчевский был не первым, кто старался подойти к лексеме с «научных» позиций. В 1866 году новороссийский профессор Филипп Карлович Брун напечатал переведенные им с немецкого записки И. Шильтбергера, в комментариях к которым затронул и наш вопрос [Брун 1866: 79]. Не заставили себя ждать новые публикации: вышли фольклорное издание П. А. Бессонова [Песни 1871: 67] и сочинение Д. А. Толстого «Римский католицизм в России» [Толстой 1876: 83].

Тогда же в трудах Императорской Академии наук была опубликована работа об истории усвоения россиянами названий палестинских святынь и их отражении в местных, российских топонимах. Здесь слово трактовалось как «Голгофа» [Пономарев 1877: 17], а вот в ученых опытах Русского Палестинского общества — как «Лобное место», «Краниево место» [Епифаний 1886: 280]. Палестинское общество сыграло в изучении термина особую роль: как раз его сотрудники занялись выяснением этимологии лексемы в связи с расположением Гроба Господня [Мансуров 1885: 181] и латинской языковой традицией [ИППО 1904: 157].

Не обделил вниманием эту деталь католической жизни и один из корифеев отечественной исторической науки Д. И. Иловайский, давший четкое и вполне ясное определение «кальварии» — «ряд каплиц или часовен, представляющих крестный путь Спасителя» [Иловайский 1905: 126]. До этого «кальвария» заняла свою отдельную и заслуженную нишу среди заимствований русского языка в «Новом словотолкователе» (1884) [НС: 40–46].

Практически в тот же период, на исходе века, «кальварии» всерьез заинтересовали русских авторов-богословов, хотя в «Православном обозрении» еще в 1868 году было напечатано описание пути на Виленскую кальварию [ПК 1868: 611]. Тем не менее именно к концу XIX века относится интересное наблюдение известного духовного писателя архимандрита Иосифа о смысле и значении этих сооружений на западных границах Российской империи [Иосиф 1890: 636] как «квазиголгоф», «мнимой» Голгофы.

Новое столетие дало развернутое истолкование слову (на примере той же Виленской кальварии) в «Православной богословской энциклопедии» Н.Н. Глубоковского [Глубоковский 1907: 138]. В отличие от архимандрита Иосифа, у Глубоковского «кальварии» помечаются как места памяти крестных мук Христа без какого-либо следа иронии или насмешки. Вводятся новые варианты написания термина — «Кальвер», «Кальвэр», который отныне объединяется не только с польско-литовской, итальянской или раннехристианской духовными традициями, но и с французской католической культурой.

Атеистическая пропаганда после октября 1917 года заставила почти забыть сакральное значение слова, оставив место географической трактовке (см., например: [Очерк 1923: 61]). Несколько выбиваются из общей картины события 1926 года — «Кальвария» вдруг предстала центром ойкумены [Морозов 1926: 338], явилась «алтарем Авраама» [ВВ 1926: 84]. Среди исключений и творчество М. А. Булгакова, в заметках к роману «Мастер и Маргарита» есть ссылка на святое место [Белобровцева, Кульюс 2006: 29]. Живо и с чувством просвещал в 1964 году относительно «кальварий» своих соотечественников Вяч. Глазычев, объяснявший слово как вообще «любое изображение крестного пути» Христа [Глазычев 1964: 160]. Разумеется, в большинстве случаев, если этой темы касались, то, как можно догадаться, только в уничижительном смысле [Чедавичюс 1962: 103].

В XXI столетии «кальвария» не исчезла из русского языка, однако ее использование, как и раньше, ограничено преимущественно географической областью и духовной сферой (см. популярный ресурс [Словари и энциклопедии]). Историю «кальварии», пусть и недолгую, можно рассматривать как одну из иллюстраций трудности освоения знаков и фактов, живущих в иных культурных пространствах.