Басню, столь популярную в XVIII в., обычно соотносят с именами поэтов первого ряда, прославившихся произведениями различных жанров и «подготавливавших» с историко-литературной точки зрения творческие достижения И. А. Крылова. И конечно, становление в России новой басни связывают с именем А. П. Сумарокова. Однако этот «низкий жанр», демократичный по своей сути, с его краткостью, аллегоричностью и шутливостью, не только был доступен широкому кругу читателей, но и представлял собой в XVIII в. существенный элемент гуманитарной педагогики. Поэтому более или менее успешные опыты в басенном жанре (в основном в переводах Эзопа, известного на Руси с XVII столетия) не были редкостью. Подчас подобные сочинения выходили за рамки учебно-дилетантских упражнений.

Ярким тому подтверждением является литературная деятельность Гавриила Софрониевича Шутова (1743–1807). Он был выпускником Вятской духовной семинарии, которую окончил в 1765 г. (до 1780 г. город Вятка назывался Хлынов, и, соответственно, семинария именовалась Хлыновской), а затем несколько лет преподавал там «Пиитику». Из стен этой же семинарии вышел несколько позже известный поэт и переводчик Е. И. Костров. С конца 80-х гг. XVIII в. Шутов служил в храмах города Слободского близ Вятки, был протоиереем Преображенского собора. Басни он начал писать еще в юном возрасте, будучи семинаристом.

Первая публикация ряда текстов, принадлежащих Шутову, была осуществлена энтузиастом — краеведом А. С. Верещагиным в конце XIX в. в издании «Вятские стихотворцы XVIII века» [Верещагин 1897: 33–41]. Это одно из проявлений насыщенной культурной жизни в российских губерниях и провинциальных городах. Во второй половине XX века внимание к фигуре Шутова вновь привлекла Н. П. Изергина. В ее книге «Писатели в Вятке» [Изергина 1979: 13–16] поэту уделено всего три страницы. Исследовательница обратилась к рукописным сборникам из собрания библиотеки имени А. И. Герцена г. Кирова. Там обнаружились не только басни, но и оды, а также переводы из Овидия и Горация. Изергина назвала несколько басен, главным образом переведенных с латыни, некоторые из которых имеют общий источник с крыловскими.

В 2015 г. А. С. Силина в сборнике «XVIII век» опубликовала статью «Стихотворные опыты вятских семинаристов середины XVIII века» [Силина 2015: 45–65], где был подробно описан сборник № 100 Кировской библиотеки (конволют, переплетенный в 1804 г.) и второй рукописный сборник, хранящийся в библиотеке Академии наук, переписанный той же рукой. Применительно к интересующему нас жанру Силина употребляет понятие «школьная басня» или «семинарская басня».

Шутов на четверть века старше Крылова. Он человек другого поколения, ровесник Г. Р. Державина. Протоиерей умер в 1807 г., то есть в год, с которым соотносят крыловскую «Ворону и Лисицу». Этот классический сюжет многократно привлекал внимание русских поэтов XVIII в. В череде переводов басни свое скромное место занимает и шутовский текст «Ворон и Лисица». Вот его первые строки:

Укравши Ворон сыр, на древо с ним взлетел.

Немного отдохнув, покушать захотел.

Лисица по пути пришла под то же древо,

Желая сыром тем свое насытить чрево. [Верещагин 1897: 39]

Появившись на полвека раньше крыловского шедевра, шутовская басня должна занять по хронологии место где-то между притчами В. К. Тредиаковского (1752) и А. П. Сумарокова (1762–1763). Или по крайней мере близко к произведениям последнего. Для сравнения приведем вступительные строки переводных притч, принадлежащих перу этих корифеев русского классицизма. Вот как представлена завязка «басенки VIII» — «Ворон и Лисица» — у Тредиаковского:

Негде Ворону унесть сыра часть случилось;

На дерево с тем взлететь, кое полюбилось.

Оного Лисице захотелось вот поесть;

Для того, домочься бы, вздумала такую лесть... [Тредиаковский 1752: 193]

А так выглядит вступление к притче Сумарокова:

Ворона сыром овладела,

Ворона добычью воронья ремесла,

Кусочек сыру унесла,

И на дубу сидела,

Во рту его держав,

Ни крошечки еще его не поклевав.

Лисица скалит зубы

И разевает губы,

Со умилением взираючи на сыр,

И говорит... [Сумароков 1781: 100]

Как видим, шутовскому стилю свойственен определенный лаконизм. В его басне заметен отход от многословно-книжной манеры изложения. Использование нейтральной лексики создает эффект разговорной непринужденности слога, достаточно редкой и удивительной для середины XVIII столетия. Общую картину не меняет даже использование славянизмов — «древо», «чрево». Возможно, так сказывалось влияние практических задач, подразумевавших создание текстов точных по смыслу и при этом доступных и легких для запоминания, что было необходимо при обучении священников владению словом.

Уже первые строки рассматриваемой стихотворной притчи дают повод для небольшого культурологического комментария. Коснемся гастрономической составляющей этого столь популярного басенного сюжета. С раннего детства на иллюстрациях к басне Крылова мы видим в клюве незадачливой птицы сегмент сырной головки, то есть продукт в современном виде. В исходном варианте Эзопа речь идет не о сыре — Ворону достается мясо. Средиземноморское кушанье появляется у Федра (I в. н. э.). У Лафонтена же это не просто сыр, а сыр с запахом. Французский лис привлечен сырным ароматом. Но что знали о нем русские люди XVIII столетия? У наших авторов говорится просто о сыре. Басня Шутова не является в этом смысле исключением. У него отсутствует крыловский гастрономический акцент («Вдруг сырный дух Лису остановил... Лисицу сыр пленил»). Широко известно, что Крылов был гурманом, и, конечно же, он знал толк в заграничных сырах. Заметим: и в начале XIX в. сыры в России — редкое и изысканное лакомство, например «сыр лимбургский живой» (А. С. Пушкин). Что же говорить о провинции середины XVIII в.! Промышленное производство французских и голландских сыров в России начнет только в 70-е гг. XIX в. Н. В. Верещагин, брат известного художника-баталиста. Но в 1807 г. Г. Р. Державин, воспевая прелести сельского бытия в стихотворном послании «Евгению. Жизнь Званская», рисует сыр белого цвета:

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,

Румяно — желт пирог, сыр белый, раки красны... [Державин 1865: 638]

Это творог, деревенское кушанье. В «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля первое значение слова «сыр» — творог. И хотя в древнерусском «Домострое» сыр и творог как хозяйственные припасы различаются, на Руси это кисломолочный продукт из творога или сырный творог, а вовсе не какой-нибудь пармезан. Так что отечественные авторы следуют не за Эзопом, а скорее за Лафонтеном. Русской птице удается добыть совсем не народное яство.

Самый устрашающий вариант этого гастрономического мотива встречается у Г. Э. Лессинга. Садовник подбрасывает отравленное мясо кошкам соседа. Ворона, не успевшая им полакомиться, добровольно отдает кусок коварной лисице, отчего та издыхает. По сравнению с германской Лисой наши удачливые плутовки ничем не рискуют.

«Ворон» и «Ворона» имеют различные смысловые коннотации, ведь обмануть Ворону несложно. У Крылова птице свойственна задумчивость. Она «вещунья». Два вида врановых не различаются. Да и в происхождении добычи нет ничего предосудительного: «где-то Бог послал». В русских вариантах Ворона впервые появляется у Сумарокова. У Шутова еще, как и в древности, действует Ворон. Он, подобно Ворону Тредиаковского, склонен к воровству. То есть в басне сошлись воришка и мошенница.

Как известно, социальный статус басенных птиц различен. У Лафонтена это дворянин — «месье де Курбе», «благородный Ворон», «сударь», а не крыловская «голубушка» или «сестрица». У Шутова Лисица обращается к Ворону, подчеркивая исключительность его появления у них в лесу, и в то же время уже запанибрата:

Не видано таких, как ты, здесь птиц в лесу:

Твое все перье блеск пресветлый испущает. [Верещагин 1897: 39]

Поэтому в устах шутовской Лисицы уже неуместно сравнение обольщаемого с фениксом (Лафонтен) или «Зевсовой птицей» — орлом (В. К. Тредиаковский).

Анализируя крыловскую басню «Крестьянин и Смерть» (1809), Р. С. Кимягарова, составитель «Словаря языка басен И. А. Крылова» [Кимягарова 2006], отмечает распространенность данного сюжета в русской поэтической традиции. Он восходит к Эзопу. Исследовательница сопоставляет с басней Крылова тексты Тредиаковского, Сумарокова, Державина, Хвостова и замечает: «При переводе на русский язык одни переводчики придерживались эзоповской традиции, другие — традиции Лафонтена» [Кимягарова 2017: 71], значительно изменившего античный образец. К числу русских басен на эту тему следует отнести и опыт Шутова. Его «Старик и Смерть» — достаточно точное воспроизведение эзоповского образца. Конечно, этот перевод лишен каких бы то ни было конкретных примет времени или местного колорита, присутствующих в басне Крылова. Ведь у последнего речь идет о русском крестьянине, обитавшем «в лачужке дымной», обремененном не только годами и валежником, но и «подушным», «барщиной», «оброком». У Шутова просто явлен некий абстрактный старец, опрометчиво понадеявшийся на свои силы. Однако нельзя вновь не обратить внимание на удивительную простоту, пластичность языка и естественность построения диалога персонажей. Вот начало басни:

Старик, насекши дров довольно,

Оставить не хотел в лесу,

Надеялся на силу больно,

«Быть может, — думал, — я снесу».

Когда ж его лишил путь силы,

Ударил о землю дрова,

Стал свет ему и дни немилы,

Промолвил в горести слова:

— Доколе плечи мне так терти

И быть в работе завсегда?» [Верещагин 1897: 37]

Судя по всему, Шутов писал свои басни еще при жизни М. В. Ломоносова, в самом начале екатерининского правления. Как преподаватель семинарии, он должен был знать некоторые теоретические труды литераторов классицистов. Так, Ломоносов в своей «Риторике» в разделе «О расположении» писал в том числе о басенной композиции. У него, как это было тогда принято, речь идет о притче, представляющей собой «краткий вымысел, соединенный со нравоучением, которое из оного следует. Примеры довольно видеть можно в Езопе» [Ломоносов 1952: 222]. По определению Ломоносова, притча имеет две части: «повествование» и «приложение, в котором краткое нравоучение содержится». Расположение этих компонентов может быть различным. Допустимым, полагал Ломоносов, бывает и соединение «прилагания... с самим повествованием». Такой вариант построения и наблюдается в баснях Шутова. В них нет морали как самостоятельной, выделенной части. Автор делает первый шаг от нравоучения к занимательному анекдоту, забавной истории, имеющей иносказательный подтекст.

Как известно, в баснях Крылова виртуозно используется разностопный ямб. Считается, что Сумарков в своих притчах первым обратился к этому перспективному стихотворному размеру. До него басня и оригинальная, и переводная ассоциировались обычно с шестистопным ямбом. По нескольким доступным произведениям Шутова видно: вятский стихотворец, несмотря на легкость звучания его басен, еще не использует разностопный ямб, оставаясь в рамках поэтической традиции середины XVIII в., правда, встречается у него и четырехстопный ямб.

Еще одна басня, приписываемая Шутову, называется «Кот в пиве». Среди множества аллегорических сюжетов подобный не обнаруживается. Нет его у Эзопа и Лафонтена. Нет аналогичной басни и у Крылова. Д. И. Фонвизин в начале 60-х гг. XVIII в. перевел собрание басен датчанина Л. Хольберга. Можно было бы предположить, что Шутов позаимствовал что-то из Хольберга. Но такого сюжета нет и в этой книге. Словом, с известной долей осторожности можно предположить: «Кот в пиве» — оригинальное, а не переводное сочинение. Нечто отдаленно напоминающее по смыслу встречается у Эзопа в басне о Лисе и Козле, оказавшихся в одном колодце.

Вот зачин «Кота в пиве»:

Лукавый кот, на чан вскочивший торопливо,

Вдруг с краю сорвался, упал в парное пиво,

Где жалостно ревел, себе на помощь звал,

— «Погибл я, — повторял, — погибл я, в чан упал!»

Услыша мыши рев, чрезмерно испужались,

На рев со всех сторон со страху все сбежались.

Увидели они, что в пиве тонет Кот

И, булькая, ревет, разинув страшно рот. [Верещагин 1897: 38]

Традиционно при оценке произведений басенного жанра, относящихся к различным эпохам, отмечается постепенное ослабление дидактизма и усиление развлекательности. Справедливо подчеркивается иное, чем в XVIII в., соотношение этих двух начал в крыловских баснях, сообщающее им занимательную легкость. И хотя по нескольким басням Шутова трудно сделать однозначный вывод, думается, вятский протоиерей-баснописец стремился не только поучать. Морализаторство в его текстах выражено слабее, нежели у его гораздо более известных современников. В подаче сюжетов, хорошо известных тогдашнему читателю, тем более читателю образованному, приобщившемуся к древним языкам в семинарских стенах, Шутов находил новые изобразительные возможности, живые интонации. Скромный провинциальный поэт духовного звания, сам того не подозревая, опередил свое время.

Сколько литературно одаренных любителей стихотворства осталось в полной безвестности! Имя Г. С. Шутова сохранилось, его творчество известно краеведам. Вятский пиит справедливо удостоился маленькой статьи в «Словаре русских писателей XVIII в.». В свое время А. Ф. Мерзляков, профессор, декан отделения словесных наук Московского университета, выстроил эмоциональную линию развития русской басни докрыловского периода. Д. И. Хвостов в письме к дерптскому профессору В. М. Перевозчикову вольно перефразировал эту мысль, придав ей некоторую анекдотичность и продлив «цепочку» преемственности: «... Сумароков нашел басню в поле, Хемницер привел ее в город, Дмитриев ввел ее во дворец, Крылов вывел на площадь, а Измайлов повел ее в кабак». Что сделал с басней Шутов? Наверное, он скромно привел басню в учебный класс, способствуя развитию литературного вкуса и навыков красноречия в среде провинциального духовенства второй половины XVIII в.