В настоящей заметке предлагается гипотеза о том, как и откуда под пером М. Ю. Лермонтова, в хрестоматийном его стихотворении 1840 или 1841 года¹ (впервые опубликованном в 1873 году), возникло выражение немытая Россия. В XX веке оно приобрело довольно широкое хождение – и прямой цитатой, и в реминисценциях (ср. в «Песни о великом походе» С. А. Есенина: «Русь нечёсаная, / Русь немытая!»).

Побуждение к выдвигаемой ниже догадке дает присутствие во второй строфе лермонтовского стихотворения слова паша (в форме родит. множ.; слово усвоено через турецк. paşa из перс. pādišāh): «Быть может, за стеной Кавказа / Сокроюсь от твоих пашей…». Оно представляет собою использование титула для высших чиновников в восточных деспотиях (в русском восприятии отягощенного коннотациями ‘властность’, ‘самодурство’, ‘коварство’, ‘мстительность’ и подобными) в качестве характеристики фигур, принадлежащих иным культурам, другим этническим и социальным традициям – прежде всего собственно российским, отеческим, но рисуемым с заметной отчужденностью (ср. аллегорическое – «прости свободные намеки» – отождествление России и безнадежно архаичной по политическому устройству Османской империи в раннем стихотворении Лермонтова «Жалобы турка», 1829). Уезжая на Кавказ, еще не вырвавшись из социального и культурного климата метрополии, Лермонтов предвосхищает соприкосновение с иным бытом и культурными навыками, вольное или невольное погружение в иную умственную среду и круг общественных установлений. Глядя на Россию уже как бы «оттуда», из-за хребта, Лермонтов проецирует моделируемый «ориентальный» дискурс и лексикон на реалии покидаемых мест и ненавидимого николаевского режима.

Нам кажется, что к лексике, воссоздающей атмосферу Востока, нужно относить и прилагательные всевидящий («от их всевидящего глаза»), всеслышащий («от их всеслышащих ушей»). Это устоявшиеся ныне переводы описательных имен Аллаха аль-Басир и ас-Самиу соответственно. Они принадлежат к числу наиболее частых из девяноста девяти эпитетов Аллаха в тексте Корана: первый отмечен 20 раз в 13 сурах, второй – 24 раза в 14 сурах. Допустимо думать, что к лермонтовским временам, несмотря на еще не богатую историю русских переводов Корана и его поэтических переложений, образный строй священной книги мусульман в целом был достаточно представимым. Сдвиговое применение «прекрасных имен»² к «анатомии» пашей – социальных персонажей, которые Лермонтовым оцениваются явно отрицательно, – не должно рассматриваться как поэтическое кощунство: власть сама вменяет себе роль всезнающего и всесильного Бога. Вряд ли нужно настаивать на том, что автор разбираемого стихотворения рассчетливо выстраивал названные логико-семасиологические смещения, да еще осложняя их межкультурным наложением. Они скорее «прочитываются», чем «диктуются»: семантическая структура поэтического текста свободнее прямолинейной «юридической» логики. И все же мы полагаем, что создание «восточного» лексико-смыслового фона в той или иной степени входило в сочинительские намерения Лермонтова.

Именно в описанном ключе, кажется, нужно принимать и интересующее нас прилагательное немытый.

В этом эпитете можно увидеть поэтически удачное слияние двух семантических моментов. В первую очередь напрашивается понимание «гигиеническое»: значение ‘грязный физически’ чревато дальнейшим метафорическим расширением и отражает собственное, лермонтовское восприятие России, погрязшей в рабстве. Менее очевиден второй момент – «конфессиональный»: допустимо усмотрение дополнительного, но не вытесняющего первое понимание, смысла ‘чужеверный ergo нечестивый, нечистый’, который отражает уже взгляд мусульманина на немусульманское общество и культуру, отличную от ислама.

Теперь – собственно догадка.

В одной из начальных сцен известной повести А. А. Бестужева (Марлинского) «Аммалат-бек» кто-то из толпы «татар»³, взволнованно вовлекающихся в конфликт между кузнецом-магометанином и русским офицером, который требует работы в запретное для приверженцев ислама время, выкрикивает: «Что нам за пророки эти немытые русские!» Эпитет отсылает к обязательному в повседневном поведении праведного мусульманина ритуалу омовения – одновременно практическому и символическому акту физического и духовного очищения. Мотив богопротивной «немытости» иноверца или отступника повторяется в другом тексте того же автора: «Не садишься в диване с немытыми армянами и с неверующими свиноедами…»; [Искендер-бек – Юсуфу, предложившему выпить водки] «Ах ты, немытый грешник! Мало тебе православных грехов, так ты, как блудливая кошка, из чужих отведываешь! Разве не знаешь, зачем пророк запретил вино?»⁴ (повесть «Мулла-Нур», 1836).

«Аммалат-бек» был напечатан в 1832 году в пяти выпусках издававшегося Н. А. Полевым – тогда еще либералом – неслыханными для тех времен тиражами журнала «Московский телеграф» (двумя годами позже за неподобострастие журнал был закрыт по личному распоряжению императора). Трудно представить, что Лермонтов, при его острейшем интересе к Кавказу, к воззрениям и обычаям народов, вручивших себя Аллаху и Магомету, знакомства с этой повестью избежал. Словосочетание немытые русские в тексте Марлинского, на которое мы обращаем внимание, и могло трансформироваться в ставшее знаменитым лермонтовское выражение.

Ограничиваться лишь «гигиеническим» пониманием обсуждаемого прилагательного [‘грязная (→) оборванная, нищая’⁵] было бы содержательным обеднением лермонтовской формулы. К нему, конечно же, добавляется момент нравственной оскверненности, духовного нечестия, хотя бы этот мотив был подогрет метафорикой, характерной для иноверческой культуры.