Давно отцами стали дети,

Но за всеобщего отца

Мы оказались все в ответе,

И длится суд десятилетий,

И не видать еще конца.

А. Т. Твардовский

«По праву памяти»

Эта статья была написана и опубликована ровно 30 лет назад в издании научно-популярной серии «Наука убеждать. Риторика» [Розина 1981]. Внезапно возникший в последние несколько лет интерес к личности Сталина и попытки снова поднять его на пьедестал побудили автора вернуться к своему тексту и внести в него некоторые изменения и дополнения. Статья печатается в новой редакции.

Несмотря на большое число исследований, посвященных личности Сталина, его способность воздействовать на аудиторию остается загадкой. Умение убеждать своих слушателей и читателей в правоте своих утверждений идет вразрез со сложившимся представлением о Сталине как об ораторе. «Сталин научился хорошо писать по-русски, однако свободно говорить так и не мог до конца жизни. Он говорил по-русски лишь тихим голосом, медленно и с сильным грузинским акцентом. В революционной среде, где ораторские способности ценились особенно высоко, Сталин постоянно испытывал чувство неполноценности» [Медведев 1990: 15–16]. Логику сталинских текстов обычно развенчивают: ее считают примитивной, «семинарской» и даже вообще противоречащей всякой логике. «Тайна логики Сталина состояла в том, что никакой логики не было» [Баткин 1989: 93]. И тем не менее, вопреки примитивности логики и даже – если они были – вопреки логическим нарушениям, в текстах Сталина и в его выступлениях было нечто, заставлявшее, по свидетельству многих его современников, воспринимать их как глубоко значительные. Андрей Платонов, уже испытавший на себе гнев Сталина за опубликованный в 1929 году в журнале «Октябрь» рассказ «Усомнившийся Макар» [Варламов 1913: 49], в 1932 году, тем не менее, писал о чувствах героя своей повести инженера Вермо: «В вещах Босталоевой Вермо нашел «Вопросы ленинизма»¹ и стал перечитывать эту прозрачную книгу, в которой дно истины ему показалось близким, тогда как оно на самом деле было глубоким, потому что стиль был составлен из одного мощного чувства целесообразности, без всяких применений смешных украшений, и был ясен до самого горизонта, как освещенное простое пространство, уходящее в бесконечность времени и мира. Читая, Вермо ощущал спокойствие и счастливое убеждение верности своей жизни, точно старый товарищ, неизвестный в лицо, поддерживает его силу» (А. Платонов. Ювенильное море). Недавний пост в социальной сети «Facebook» редактора нового издания сборника статей Сталина М. Л. Гречко свидетельствует о том, что такое восприятие его текстов можно встретить и сейчас, ср.: «Отправила в издательство очередную законченную работу. На этот раз я всего лишь “редактор-составитель”, автор предисловия и аннотаций, а вот сама книга внимания заслуживает. Это сборник статей Иосифа Виссарионовича Сталина. Работать над сборником было безумно интересно! Но и достаточно трудно. Харизма автора невероятна, она подавляет. Собранность, безукоризненное владение логикой, четкость мысли – поражают. Прорабатывая его статьи разных лет, можно заметить, как этот человек постепенно мобилизовывал сам себя, как избавлялся от того, что считал слабостями. Так ладонь напрягается, медленно сжимаясь в кулак, становясь оружием» (07.04.2021)².

Из исследований политических текстов известно, что успешность их воздействия прямо зависит от того, насколько верно автор текстов представляет себе свою аудиторию. Текст должен быть понятен тем, кому он адресован: он должен апеллировать к эмоциям определенной группы людей, поэтому «образ аудитории» определяет структуру текста, который строится не по законам формальной логики, а в соответствии с логикой мышления целевой аудитории. Это же определяет способы развертывания отдельных положений текста и выбор языковых средств, повышающих его эмоциональное воздействие.

Задачей Сталина было завоевать массы людей, большая часть которых не имела образования; поэтому естественно стремление Сталина максимально упростить восприятие своего текста. По-видимому, с этим связано использование приема, во многом определяющего своеобразие сталинских текстов: сознательное обнажение структуры текста, «выведение ее на поверхность».

При восприятии текста читателю, как правило, приходится проделать определенную работу по выведению и логическому упорядочиванию ее содержания. Иногда автор облегчает читателю эту задачу, кратко излагая содержание отдельных частей текста, как, к примеру, это делает Франсуа Рабле в названиях глав «Гаргантюа и Пантагрюэля», ср.: «Глава XXXIII. О том, как Пантагрюэль накрыл языком целое войско, и о том, что автор увидел у него во рту», или Джонатан Свифт в «Путешествиях Гулливера», ср.: «Глава VI. О жителях Лилипутии; их наука, законы и обычаи; система воспитания детей. Образ жизни автора в этой стране. Реабилитирование им одной знатной дамы».

Сталин практически освобождает своих читателей от активной деятельности по осмыслению текста, с помощью целой системы средств выделяя основные положения его содержания. Прежде всего этому служит обязательное разделение даже самых небольших текстов на части и озаглавливание частей. Соотношение заглавий частей текста полностью соответствует принципам, по которым строятся планы образцовых школьных сочинений: вступление; основная часть, пункты которой раскрывают содержание текста по принципу «от общего к частному» и, в свою очередь, делятся на подпункты по тому же принципу; заключение. Построенный таким образом текст может быть легко воспринят даже теми читателями или слушателями, которые имеют лишь начальное школьное образование: автор строит его именно так, как их учили, не делая никаких «зигзагов» в сторону, никаких отступлений от основной линии и вдобавок подчеркнуто демонстрируя, как он строит текст. Но еще важнее, чем логика соотнесения заглавий отдельных частей с общим названием его текста, информативность «плана» текста.

В совокупности заглавия частей сталинского текста представляют аннотацию к нему, сделанную самим автором, например: «Итоги первой пятилетки. I. Международное значение пятилетки. II. Основная задача пятилетнего плана и пути ее осуществления. III. Итоги пятилетки в четыре года в области промышленности. IV. Итоги пятилетки в четыре года в области сельского хозяйства. V. Итоги пятилетки в четыре года в области улучшения материального положения рабочих и крестьян. VI. Итоги пятилетки в четыре года в области товарооборота между городом и деревней. VII. Итоги пятилетки в четыре года в области борьбы с остатками враждебных классов. VIII. Общие выводы» [Сталин 1952: 396–432]. Или: «Год великого перелома. I. В области производительности труда. II. В области строительства промышленности. III. В области строительства сельского хозяйства. Выводы» [Там же: 294–305].

В некоторых случаях совокупность заглавий даже содержательнее, чем обычная аннотация: они сообщают не только о чем идет речь в тексте, но и что именно утверждается в каждой его части, как это происходит в «Речи на Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников», первая часть которой называется «Путь колхозов – единственно правильный путь», а вторая – «Наша ближайшая задача – сделать всех колхозников зажиточными»³.

Прием выведения содержательной структуры текста на поверхность Сталин осуществляет другим способом – формируя основной тезис каждой части своего текста в ее начальных абзацах:

«Я говорил выше о классовых сдвигах и о классовой борьбе в нашей стране. Я говорил, что группа Бухарина заражена слепотой и не видит этих сдвигов, не понимает новых задач партии. Я говорил, что на этой почве возникли у бухаринской оппозиции растерянность, боязнь трудностей, готовность спасовать перед ними».

«В чем состоит теоретическая основа этой слепоты и этой растерянности группы Бухарина?

Я думаю, что теоретической основой этой слепоты и растерянности является неправильный, немарксистский подход Бухарина к вопросу о классовой борьбе в нашей стране. Я имею в виду немарксистскую теорию Бухарина о врастании кулачества в социализм, непонимание механики классовой борьбы в обстановке диктатуры пролетариата».

«Вторая ошибка Бухарина, вытекающая из первой его ошибки, состоит в неправильном, в немарксистском подходе к вопросу об обострении классовой борьбы, об усилении сопротивления капиталистических элементов социалистической политике Советской власти».

«Третья ошибка Бухарина касается вопроса о крестьянстве… При характеристике крестьянства у него выпадает факт дифференциации крестьянства, исчезает куда-то наличие социальных группировок и остается одно лишь серое пятно, называемое деревней» [Сталин 1952: 240–248].

Если бы не кавычки, которыми мы отделили абзацы, выписанные из начала идущих друг за другом частей работы Сталина «О правом уклоне в ВКП(б)» (IV. Разногласия по линии внутренней политики: а) О классовой борьбе; б) Об обострении классовой борьбы; в) О крестьянстве»), можно было бы подумать, что перед нами связный текст. Поэтому если совокупности заглавий частей сталинских работ представляют сделанные им самим аннотации к собственным произведениям, то начальные абзацы частей, взятые в их последовательности, составляют рефераты его работ. Именно с этой особенностью сталинских текстов связано, очевидно, распространенное среди представителей того поколения, которому приходилось изучать произведения Сталина, мнение о том, что Сталина легче конспектировать, чем Ленина: конспект был дан готовым, он содержался в самом тексте.

Вызывающая насмешку любовь Сталина к точному указанию того, о скольких именно положениях, признаках и т. п. пойдет речь («шесть новых условий развития промышленности» [Сталин 1952: 364], «три основных момента достижений за истекший год по линии хозяйственного строительства» [Сталин 1952: 294], «две серьезных ошибки Рыкова» [Сталин 1952: 274] и т. п.), связана с этим принципом. Необходимо было точно указать, сколько пунктов выделять в конспекте. Это служило и целям контроля: читатель заранее знал, что он должен найти в тексте, скажем, пять основных признаков империализма; если же вместо пяти он находил четыре или шесть признаков, значит, текст был невнимательно прочитан или неверно понят.

Стремлению максимально упростить восприятие подчинен, очевидно, и синтаксис текстов Сталина. Для него характерно большое количество простых предложений (по нашим подсчетам – от 45 до 55% на фоне 30% у Н. И. Бухарина). Но дело совсем не только в количественном соотношении простых и сложных предложений, а в особом типе связи между предложениями в тексте. Для Сталина нетипична, например, последовательность внешне несвязанных между собой предложений, как, например: «Я вышел в сад. Листья деревьев чуть слышно шелестели. Время от времени раздавался стук упавшего на землю яблока». Семантическая связь между этими предложениями легко устанавливается читателем благодаря тому, что мысленно он восстанавливает недостающую информацию, которая «пропущена» в тексте, так как она тривиальна: «Я вышел в сад. [В саду росли деревья. Деревья были покрыты листьями.] Листья деревьев чуть слышно шелестели. [На деревьях росли яблоки.] Время от времени раздавался стук упавшего на землю яблока».

В сталинских текстах вся, самая элементарная информация эксплицирована, поэтому необходимость восстанавливать какие-либо связи между предложениями не возникает. Вдобавок Сталин начинает каждое следующее предложение словами, которыми кончается предыдущее:

«Истекший год был годом великого перелома на всех фронтах социалистического строительства. Перелом этот шел и продолжает идти под знаком решительного наступления социализма на капиталистические элементы города и деревни. Характерная особенность этого наступления состоит в том, что оно уже дало нам ряд решающих успехов в основных областях социалистической перестройки и реконструкции нашего народного хозяйства» [Сталин 1952: 294].

Возможность избежать повтора, употребив заменяющее какое-либо слово или группу слов, местоимение или синоним, явно намеренно исключается Сталиным. Свидетельство этому – многочисленные примеры, когда, несмотря на употребление местоимения, замещающего слова предшествующего предложения, Сталин все равно тут же повторяет эти слова, делая тем самым повтор еще более явным, подчеркнутым:

«Нельзя сказать, чтобы эти опасные и вредные для дела настроения имели хоть сколько-нибудь широкое распространение в рядах нашей партии. Но они, эти настроения, все же имеются в нашей партии…» («Головокружение от успехов») [Сталин 1952: 332].

Повтор конца предложения в начале следующего подчеркивает смысловую связь между ними, делая текст более спаянным. Связанные таким образом предложения выстраиваются в смысловые цепочки, пронизывающие весь текст и облегчающие его восприятие. В то же время подобный повтор как средство связи между предложениями позволяет упростить синтаксис текста: избежать употребления деепричастных и причастных оборотов, равно как и придаточных предложений. По типу связей между предложениями сталинские тексты близки текстам, предназначенным для детей («Жили-были дед и баба. Была у них курочка Ряба. Снесла курочка яичко, да не простое, а золотое»), и научно-популярным текстам («Голландская фирма “Люим и Бал” производит специальный захват для автоматизированной укладки бетонной брусчатки. Захват монтируют на гидравлическом экскаваторе, и он аккуратно выкладывает мостовую из блоков. Закладку остается уплотнить вибратором, и дорожное полотно готово к эксплуатации» («Наука и жизнь»)).

Но больше всего тексты Сталина напоминают искусственные, намеренно упрощенные тексты. Если проделать над текстом ряд операций – разбить все сложные предложения на простые, а простые связать между собой звеном: конец одного предложения – начало другого, – получится текст, во многом близкий тексту Сталина. Вот, например, отрывок из журнала «Наука и жизнь»:

«Нередко при серьезных нарушениях сердечного ритма приходится вживлять больному водитель ритма – миниатюрный электронный приборчик, регулярно подающий прямо на сердце разряды, помогающие ему сокращаться».

А вот этот же текст в преобразованном виде:

«У больных часто встречаются нарушения сердечного ритма. При нарушениях сердечного ритма вживляют водитель ритма. Водитель ритма – это миниатюрный электронный приборчик. Этот приборчик регулярно подает на сердце электрические разряды. Электрические разряды помогают сердцу сокращаться».

Неверно, конечно, думать, что можно построить целый текст, связывая все его предложения в одну цепочку. Цепочек обязательно несколько; они могут прерываться, переплетаться друг с другом, снова возобновляться; но стремление свести количество этих цепочек к минимуму и сделать связи между предложениями-звеньями как можно более явными характерно для текстов Сталина.

В целом можно предположить, что текст Сталина намеренно строился с расчетом не только на легкое понимание, но и на усвоение. Простотой синтаксиса, нарочито подчеркнутым, выведенным на поверхность содержанием, в котором полностью отсутствует какой-либо подтекст, выделением основных положений тексты Сталина напоминают учебные тексты, в частности тексты учебников истории, где выделенные графически подзаголовки (так называемые «фонарики»), подобно заглавиям частей сталинских работ, образуют аннотации к тексту.

Однако если бы единственной отличительной особенностью текстов Сталина было их сходство с учебными, он не достигал бы своей цели. Учебник никого не подвигает ни на какие действия, никого не волнует – он только информирует или же обучает, как следует поступать в определенных обстоятельствах, опираясь на уже известный из прошлых лет опыт. Задачей же Сталина было не только преподнести готовые решения или сведения своим слушателям, но и убедить их в своей правоте, причем применительно к новым, прежде не встречавшимся обстоятельствам или задачам. Поэтому тексты Сталина должны были иметь форму доказательства, рассчитанного к тому же на логику его аудитории – логику обыденного сознания. Эта логика требует, чтобы выводу предшествовало рассуждение; доказательству – доступный пример, иными словами, логика обыденного сознания – это преимущественно индуктивная логика.

Наиболее широко применявшимся Сталиным средством рассуждения (или, скорее, средством, имитировавшим рассуждение) был вопросно-ответный ход. Так же, как и некоторые другие навязчиво использовавшиеся Сталиным приемы, этот прием неоднократно осмеивался современными оппонентами Сталина именно по вопросно-ответному ходу: («А что говорят нам на этот счет итоги истекшего года? Значение итогов истекшего года состоит в том, что они разбивают в дребезги расчеты господ капиталистов» [Сталин 1952: 296]). Рой Медведев охарактеризовал стиль Сталина как катехизисный, ср.: «Догматизм и нетерпимость, характерный для его статей и выступлений стиль катехизиса также сложились, бесспорно, не без влияния церковного образования» [Медведев 1990: 15]. Это кажется некоторым упрощением роли вопроса у Сталина. Катехизис – форма изложения вероучения: он представляет собой список вопросов, подобных экзаменационным, и правильных ответов на них, которые должны заучиваться верующими. У Сталина вопрос используется в органичной связи с текстом, и одна из основных функций вопроса – привлечение внимания к важным положениям текста, заслуживающим обсуждения. Вопрос – сигнал того, что автор задумывается, рассуждает: «Есть ли элементы классовой борьбы в колхозах?», «Можно ли сказать, что классовая борьба в колхозах равнозначна классовой борьбе вне колхозов?», «Что значит классовая борьба вне колхозов, до образования колхозов?», «А что значит классовая борьба на базе колхозов?». Пусть автору заранее известны все ответы – и они тут же будут даны им самим, но благодаря вопросам в тексте возникают паузы, в него вносится сомнение, он приобретает живой полемический характер, и в эту полемику оказывается втянутой аудитория. Каждый слушатель ищет ответ вместе с автором и вместе с автором приходит к нему.

Чтобы подкрепить свои рассуждения и усилить авторитетность текста, Сталин прибегает к цитированию, причем цитирует он почти исключительно Ленина. Сам акт приведения цитаты из какой-либо ленинской работы имеет ритуальный характер. Дело в том, что вопрос о правоте Ленина для аудитории не стоит, и если находится цитата, в общем виде соответствующая какому-либо положению сталинской речи, значит, прав и Сталин. При этом цитаты наряду со специальными приемами подчеркивания основных положений текста также способствуют более легкому восприятию его содержания. Они выражают мысли, высказанные в тексте, в более общем виде и останавливают внимание на них: «…партия сумела целесообразно использовать наше отступление на первых стадиях новой экономической политики для того, чтобы потом, на последующих ее стадиях, организовать перелом и повести успешное наступление на капиталистические элементы».

Ленин говорил при введении нэпа: «Мы сейчас отступаем, как бы отступаем назад, но мы это делаем, чтобы сначала отступить, а потом разбежаться и сильнее прыгнуть вперед. Только под одним этим условием мы отступили назад в проведении нашей новой экономической политики… чтобы после отступления начать упорнейшее наступление вперед» [Сталин 1952: 321].

Рассуждения подводят аудиторию к выводу. И он воспринимается как вытекающий из всего предыдущего текста не только потому, что ему предшествовало доказательство, подкрепленное цитатами, не только потому, что к нему вели цепочки спаянных друг с другом утверждений, но и потому, что аудитория уже психологически подготовлена к нему: ведь этот же вывод уже был сформулирован в начале работы или в начале ее части:

«Разногласия в нашей партии возникли на почве тех классовых сдвигов, на почве того обострения классовой борьбы, которое происходит в последнее время и которое создает перелом в развитии. Главная ошибка группы Бухарина состоит в том, что она не видит этих сдвигов и этого перелома, не видит и не хочет их замечать» (начало части II статьи «О правом уклоне в ВКП(б)») [Сталин 1952: 294];

«Несчастье группы Бухарина состоит в том, что она не видит новых классовых сдвигов и не понимает новых задач партии» (конец части II этой же статьи) [Сталин 1952: 229].

Иногда вывод имеет более общий характер, чем утверждение, сделанное вначале, и не совпадает с ним дословно: «Рухнули и рассеялись в прах возражения «науки» против возможности и целесообразности организации крупных зерновых фабрик в 40–50 тысяч гектаров».

Далее следует доказательство и суммирующий его вывод: «Обо всем этом забыла достопочтенная наука» [Сталин 1952: 235].

Но в том, что вывод повторяет утверждение, сделанное вначале, нет логического нарушения. Это и есть особая логика сталинской речи, логика, возникающая в результате взаимодействия двух установок: сделать текст максимально понятным, максимально прозрачным и построить его в соответствии с представлением аудитории о правильно структурированном тексте: логика, требующая, с одной стороны, изначально дать готовые тезисы, а с другой – построить рассуждение и дать выводы.

Такая логика соответствует и логике доказательства теорем, принятой в математике: вначале формулируется теорема, затем проводится доказательство и делается вывод «что и требовалось доказать», в общем виде воспроизводящий начальную формулировку.

Арсенал образных средств, усиливающих эмоциональное воздействие сталинских текстов, небогат. Сталин редко использует стилистически окрашенную лексику, редко прибегает к метафоре – в основном стилистически окрашенная (бранная) лексика и метафора используется в его текстах, когда речь идет о врагах: «бывшие люди расползлись по нашим заводам и фабрикам» [Сталин 1952: 301–302]; «злобный вой против большевизма, который подняли в последнее время цепные собаки капитала» [Сталин 1952: 427] и т. п.

Основную нагрузку среди образных средств, использовавшихся Сталиным, выполняет риторический вопрос. «Разве это не факт, что самокритика поднимает активность партийных и вообще пролетарских низов?»; «Как можно сомневаться, что мы идем вперед ускоренным шагом по линии развития нашей индустрии, обгоняя старые темпы и оставляя позади нашу “исконную” отсталость?» [Сталин 1952: 304]. Риторические вопросы традиционно использовались в ораторской речи для повышения ее эмоциональности, придания ей особого пафоса, но у Сталина, кроме того, риторический вопрос, так же как и вопросно-ответный ход, создает иллюзию рассуждения, в котором аудитория участвует вместе с автором, одновременно подводя аудиторию к определенной оценке.

Сходную с риторическим вопросом функцию в текстах Сталина несут выражения типа «Нет сомнения, что…»:

«Не может быть сомнения, что бюрократические элементы живы не только в хозяйственно-кооперативных и в профсоюзно-советских организациях, но и в организациях самой партии» («О правом уклоне в ВКП(б)») [Сталин 1952: 231];

«Тем более ошибочно было бы думать, что члены колхозов уже превратились в социалистов» («К вопросам аграрной политики СССР») [Сталин 1952: 321].

Так же как риторический вопрос, эти конструкции вносят в текст определенную оценку, хотя и выражают ее более прямо. Нужно отметить, что их частое употребление рассчитано на очень простую аудиторию, так же как употребление предложений, выражающих оценку совсем открыто («Нечего и говорить, что превосходство колхозов перед индивидуальным крестьянским хозяйством станет еще более бесспорным…»; «Ясно, что принцип учета разнообразия условий в различных районах СССР наряду с принципом добровольности является одной из серьезнейших предпосылок здорового колхозного движения» [Сталин 1952: 316, 333]). Для аудитории более искушенной высокочастотное употребление автором таких выражений могло бы иметь как раз обратный эффект: обычно это свидетельство неуверенности автора в истинности своей аргументации или в ее достаточности.

Особую нагрузку у Сталина несет повтор. Своеобразие сталинских текстов связано не с самим фактом использования повтора – это известное средство придания тексту большей весомости: многократно сказанное кажется более значимым, и в то же время это средство нагнетания эмоционального напряжения, – а с тем, насколько часто Сталин использует самые разнообразные типы повторов. Это может быть повтор отдельных фрагментов текста, например совпадение начального и конечного утверждений, о котором мы говорили; повтор отдельных фраз, например повтор предложения, оформляющего все цитаты из Ленина в статье «Год великого перелома»: «Итоги истекшего года с несомненной ясностью говорят, что партия с успехом выполняет в своей работе это решающее указание В. И. Ленина» [Сталин 1952: 294]; повтор структур предложений (параллелизм): «У нас не было черной металлургии, основы индустриализации страны. У нас она есть теперь. У нас не было тракторной промышленности. У нас она есть теперь. У нас не было автомобильной промышленности. У нас она есть теперь» [Сталин 1952: 407–408], и так еще четыре раза; наконец, повтор структуры частей текста – например, совершенно единообразное построение частей работы «Год великого перелома». И если раньше мы указывали, что нарочитая простота сталинских текстов сближает их с учебными, то бесконечные повторы, постоянное возвращение к уже сказанному, превращение отдельных, особенно важных для Сталина предложений в формулы-заклятья («Мы должны быть такими, каким был Ленин…»; «И в этом мы должны быть такими, каким был Ленин» – цитируются по грамзаписи речи) позволяют увидеть сходство сталинских текстов с религиозными и сравнить сам факт произнесения им речи или опубликования статьи с ритуальным, имеющим магическую силу, актом.

Понять стилистику и внешне «железную» логику текстов Сталина – значит понять стилистику целой эпохи развития советской политической речи и раскрыть те методы, которыми ораторы, лекторы, авторы публицистических и научно-популярных текстов манипулировали сознанием своих слушателей. Важнейшая функция особой стилистики и логики сталинских текстов состояла не только в том, чтобы сделать его тексты и речи понятными любому слушателю и читателю, но и в том, чтобы представить реальность такой же простой и понятной, как его тексты, заставляя воспринимать как должное ее неотъемлемую часть: аресты, неправедный суд, расстрелы и лагеря.

***

Я благодарю С. И. Гиндина за ряд ценных соображений, высказанных им во время обсуждения проблематики данной работы, А. И. Полторацкого за замечания, сделанные при чтении данной статьи, и М. Г. Птушкину, общение с которой побудило меня вернуться к этому тексту.

Источники

Платонов А. П. Ювенильное море // Платонов А. Избранное. М.: Московский рабочий, 1988. С. 613–688.

Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль. М.: Художественная литература, 1973. 716 с.

Свифт Дж. Путешествия Гулливера // Свифт Дж. Сказка бочки. Путешествия Гулливера. М.: Художественная литература, 1976. С. 153–425.